Коновалов Г.С.

ОДИН  ИЗ  ДЕВЯТИ  СОТЕН

От автора: В своих заметках мне хотелось отразить довольно необычное явление в истории становления ракетной и зенитно-ракетной обороны СССР в 1950-х гг. – наш спецнабор. Я не стремился показать боевую технику или  международные и внутренние политические проблемы. Об этом написано много и без меня. Просто мне хотелось показать, как лично я воспринимал эти факты, как они отражались на жизни моей и  моих товарищей. Потому я начинаю издалека, еще с институтских дней и описываю немало личных моментов. Это, своего рода, мой дневник, не более того…                                 

                                                                    I. Институт

 

       Поколение моих сверстников, родившихся в 1929-31 гг., вступило в жизнь, когда в стране полностью победил режим И.В.Сталина, разгромившего к тому времени всех своих оппозиционеров, начиная от Троцкого и Промпартии и кончая «классом кулачества». А пока мы достигли школьного возраста, «отец народов» уничтожил и остальных своих соперников, на которых навесил ярлык «врагов народа» - троцкистов, зиновьевцев, буха-ринцев, военачальников Красной Армии, вольнодумных  интеллигентов. И для советских народов «жизнь стала лучше, жизнь стала веселей», хотя по утверждению вождя классовая борьба, чем дальше, тем всё больше обострялась. А СССР явился крепостью, осаждаемой врагами внешними – империалистами всех стран. Защита завоеваний победившего социализма и беспощадная борьба с его врагами, беззаветная вера в нашего вождя и учителя, дальнейшее строительство коммунизма, светлого будущего всего человечества – таковы были идеалы, на которых воспитывались мы, дети страны Советов, сперва в октябрятах, потом в пионерах, потом в комсомоле. И, конечно же, ни у кого из нас не возникало и тени сомнения в правильности политики Сталина, большевистской партии и советского руководства. О достижениях страны ежедневно писали все газеты, начиная от «Правды» и кончая «Пионерской правдой»; радио круглые сутки твердило об этом же. Те, кто был когда-то недоволен этой политикой, либо давно гнили в безымянных могилах, либо умирали в суровых лагерях. В живых оставались лишь сторонники сталинского режима, беззаветно верившие гению вождя. А если и проникали какие-то сведения о неуспехах, то им придавался сугубо локальный характер – виноват нерадивый председатель колхоза или директор завода. Смени их и снова все будет отлично. Впрочем, по кухням шептались многие, но тайком, потихоньку.(«Кухни» здесь упомянуты метафорически – реальные кухни тогда были, в основном, коммунальные, на 5-10 семей, а потому болтать там лишнее вряд ли кто рискнул). 

     Особое отношение ко всему изложенному было в Одессе, где я кончал школу и учился в институте. Одесситы всегда ратовали за свободу мнений, боролись против ее ущемления, но, понимая, что силы неравны, часто прибегали к своему вековому оружию, не раз выручавшему этих солнечных людей – к юмору. «Я смеюсь с вас» - одно из любимых одесских выражений. Не зря эту «жемчужину у моря» считают столицей юмора и смеха. И без осознания этого нельзя описывать одесситов и их город. Впрочем, свою стойкость и патриотизм одесситы доказали не только остротами и анекдотами. Подвергшаяся вражескому нападению в первые же дни войны Одесса героически сражалась против превосходящих вражьих полчищ и заслуженно получила гордое звание города-героя. А сами одесситы всегда высоко ценили свой полис. «Москва, конечно, первый город, но и Одесса тоже не второй!» - говорили они.

     Конечно, есть на свете немало городов, которые знамениты своей природой – морем, великой рекой, горами или бескрайними степями, каштановыми аллеями или рощами кедровых елей, старинной архитектурой  или стрелами новейших проспектов, гигантами металлургии или тишиной переулков, привлекавших лучших живописцев. Но нет другого такого города, который бы обладал неким оригинальным явлением, присущим только одной Одессе – это язык жителей города, лексикон, основанный на неправильных окончаниях и предлогах, на обилии своеобразных слов, на неповторимом построении фраз и, главное, на обильном юморе, так и брызжущем  из каждого слова.  Вспомните несколько подобных крылатых оборотов –«Кто вам сказал этих глупостей?»,  «Я не хочу нарушить ни вам, ни себе», «Две большие разницы»,  «Не тяните резину в долгий ящик», «А что я с этого буду иметь?», «Чтоб я так жил!» - перечень можно продолжать бесконечно. Да, да, в Одессе имеется многих таких вещей, которых не наблюдается в других городов. И не только одесситы по рождению, но и те, кто прожил там хотя бы пару лет, подключаются к такому лексикону. Я прожил там шесть лет…Нет, вы имеете себе такого представить?

   Разумеется, нельзя забывать, что за годы сталинских пятилеток Россия превратилась в могучую индустриальную державу, с развитой экономикой, наукой, культурой, обрела колоссальную военную мощь. Но вот правомерной ли ценой – такой вопрос в те годы мало у кого возникал. А ведь за покупаемые за границей станки, турбины, электрооборудование, комбайны и тракторы народ платил зерном, отнимаемым у голодающих Поволжья и Украины, лесом, добываемым сотнями тысяч заключенных в таежных лагерях. Так же, как в годы войны почти никто не ставил такой же вопрос. Всё решалось просто: «Нам нужна победа… Мы за ценой не постоим». И не стояли. Огромные потери понес советский народ в войне 1941-45 гг., но все же разгромил величайшее зло на земле – фашизм. А победителей, как известно, не судят. Но буквально с последними залпами второй мировой войны загремели беззвучные выстрелы «холодной войны». Вскоре США и СССР стали обладателями ужасающего оружия – термоядерного. По средствам его доставки американцы сделали ставки на дальнюю стратегическую авиацию, Советское правительство – на ракеты дальнего действия.

    Известно, что история развития ракетного вооружения в России уходит в глубь веков. Знакомы фамилии Кибальчича Н.И., Циолковского К.Э., Кондратюка Ю.В., а позднее – Цандера Ф.А., Тихонравова М.К., Королева С.П., Янгеля М.К., Глушко В.П. и других. И вот еще в конце 40- –  начале 50-х гг. ХХ века ракетное оружие становится реальностью. 

    Постановление ЦК ВКП(б)  и Совета Министров СССР № 1017 – 419сс от 13 мая 1946 года предусматривало всемерное развитие ракетного вооружения. 18 октября 1947 г. начались пробные пуски боевых ракет, сначала трофейных ФАУ-2, а спустя год, 10 октября 1948 г. и собственной Р-1. Научные и производственные кадры ракетчиков ковались в КБ, НИИ, на заводах оборонной промышленности. Подготовка же военных инженеров-ракетчиков была возложена  на Артиллерийскую инженерную Академию им. Ф.Э. Дзержинского и три института. Но в 1951 г. стало ясно, что тех 30-50 выпускников в год, что готовили Академия, МВТУ,  МАИ и др. явно недостаточно. Не помог и декабрьский набор 1951 г. нескольких десятков студентов третьих курсов. Поэтому Сталин решил эту проблему в своей манере одним ударом. Постановлением ЦК КПСС и СМ СССР от 21 января 1953 г. № 170-80сс было решено призвать с дипломной скамьи почти готовых инженеров, студентов из 17 промышленных ВУЗов страны. Призыв прошел в две очереди – в феврале 500 человек и в августе 400. За 16 месяцев из них должны были в Академии подготовить военных специалистов по ракетному вооружению    Разумеется, почти ни у кого из нас, студентов-дипломантов, не возникало противодействия или колебаний в правильности принятого решения. Возникали лишь сожаления об отрыве от избранной любимой профессии турбиниста, котельщика, электрика, прибориста, радиоспециалиста, авиационщика, железнодорожника. Но вслух их никто не высказывал. «Вы комсомольцы! Родина требует! Вы станете золотым фондом Советской Армии. Приказ о вашем призыве подписан самим товарищем Сталиным. Гордитесь этим!»    Такова государственная подоплека крутой перемены всей нашей жизненной судьбы. 

    А теперь опишем этот процесс со своей личной точки зрения.  

                                                                                        *      *      *

 

    В декабре 1952 г. студенты группы  Т-13, где я учился, и параллельной Т-12, Теплоэнергетического факультета Одесского политехнического института закончили изучение последних предметов, сдали экзамены за 9-ый семестр обучения и вступили в корпорацию студентов-дипломантов. Мой главный шеф, заведующий кафедрой паровых котлов профессор Давид Израилевич Рабинович, по учбенику которого мы учились,  принял у нас зачеты по курсам электростанций и внутрикотловым процессам. Следующим сдали экзамен преподавателю Виноградову - технику безопасности и противопожарную технику. Доцент Дирацу принял экзамен по электрооборудованию электростанций, все эти трансформаторы, масляные выключатели и грозозащита, да еще со всякими выкладками, расчетами и векторными диаграммами, серьезный был доцент, ему фуфло не толкнешь. В канун нового года, 31 декабря был экзамен по планированию у профессора Шпиглера. А 3-го января материалы котлостроения принимал наш непосредственный преподаватель Алексей Николаевич Буханцев. Азохен вэй! Представляете, как выглядела в этот узкий промежуток от 31 декабря по 3 января учебная подготовка и встреча нового 1953 года! 5 января завершили последний экзамен – курс тепловых электростанций. Все пять предметов я сдал на «отлично» и в седьмой раз стал отличником с повышенной стипендией. На 5-м курсе это составляло 400 рублей. Тяжело было сдавать. От такой нагрузки таки всей головы скоро не будет. Кстати, нам объявили, что по окончании нами курса учебы по линии военной кафедры, где мы изучали танк Т-34, нам всем приказом Военного Министра Маршала А.М.Василевского присвоено звание техник-лейтенант запаса по специальности ЗКТЧ танковой роты.

     После сдачи экзамена по планированию днем 31 декабря я отправился в баню. Народу было – пруд пруди. Просидел в очереди часа два. Но Витя Марьяновский сказал, что если не помыться перед Новым Годом,  то потом весь год будешь ходить грязным. Тебе это надо? И хотя я не верил в приметы и суеверия, но все же вымыться-то было нужно. А в Одессе в те времена вода была дефицитом. Еле набирали за ночь пару ведер! Зато потом, с чистым телом и душой отправился в общежитие отмечать великую календарную дату. Как тут не вспомнить одесский анекдот. Интеллигент подходит к кассе: - «Извините, будьте добры, дайте мне, пожалуйста билет на одно лицо.» - «А  задницу ты что, мыть не будешь?»

          В это время вышел, называвшийся тогда бессмертным, труд И.В.Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Нам повезло, что еще не создалась система планомерного изучения этого «гениального» трактата, иначе бы он нас запутал окончательно. А так нам упомянул раза два о нем профессор Шпиглер, читавший курс «Организация и планирование энергетического производства». В своем труде великий кремлевский автор сформулировал основной экономический закон социализма – непрерывный рост материального и культурного уровня народа на базе социалистического производства. Кстати, у меня всегда после этого возникал вопрос, почему это закон, а не просто цель социалистического производства? Ведь закон – это объективная категория, действующая независимо от субъективной воли людей. Например, основной закон капитализма, сформулированный К.Марксом – достижение максимальной прибыли. Соблюдай его – и будешь процветать и богатеть, нарушишь – и разоришься. Ну, а при социализме, если какой-то директор или руководитель не будет следовать основному объявленному  закону, что из того получится? Да ничего! Можно не строить детсады и больницы, не бороться за улучшение условий труда, не повышать разряды рабочим. Лишь выполняй план любой ценой – и тебя наградят. А не угодишь властям или не выполнишь план – снимут с работы. Так всё и было. Причем тут основной экономический закон?

    Рассуждая сейчас, через 50 лет, можно подумать и так, что вот не соблюдали этот закон, не пеклись о благе трудящихся, оттого и рухнул весь социализм, а? Впрочем, законы Маркса нарушили перед этим, и еще дважды. Основоположник заявил, что социализм не может победить в неразвитой стране. Ленин же обосновал, что это не так,  важно порвать цепь империализма в слабом звене. Порвали, но так окончательно социализма не построили. Также Маркс утверждал, что социализм не может победить в одной отдельно взятой стране. Сталин заявил, что может! И опять результат оказался негативным. Может, все-таки нужно было слушать великого Маркса, а не «дополнять» его?  И тогда не стали бы рассказывать в Одессе такой анекдот:  «- Мама, а кто такой Карл Маркс?  - Экономист.   – Как наша тетя Соня? – Нет. Тетя Соня  старший экономист».

    Как известно, в октябре 1952 г. прошел XIX съезд партии. С отчетным докладом на съезде выступал Г.М.Маленков. Значит, его прочили в наследники Сталина. А в докладе М.З.Сабурова по пятилетнему плану опять назначались среднегодовые темпы прироста группы А, то есть в тяжелой промышленности, в несколько раз больше, чем в группе Б производства товаров народного потребления. Стало быть, по-прежнему главное – мощь государства, а не забота о каждом человеке. Спрашивается вопрос, а как же быть с основным экономическим законом социализма? Опять получается демагогия? Что они там себе понимают?Подобные несуразицы и привитое нам за годы учебы умение мыслить критически и анализировать факты вызывали сомнение в незыблемости решений наших правителей. Наверное, поэтому диктаторы всегда выступают против повышения уровня образования народа. Образованные опаснее серой массы, так как умеют мыслить критически!          

    Между прочим, в Одессе всегда царил этакий дух диссидентства, хотя и опасливо скрываемый. Например, вспоминаю анекдот того времени, который потихоньку рассказывали на ухо. Съезд, в частности, принял новое название партии – КПСС. Название было непривычно, особенно резали слух последние две буквы. Так анекдот гласил, что некто просит секретаря принять его в КП. Секретарь спрашивает, почему в КП? Есть еще СС. Заявитель отвечает: «В СС я уже был. Мне нужно в КП…» Это был анекдот 1-й категории. Имеется в виду еще один анекдот: Проводится конкурс на лучший антисоветский анекдот. Первая премия 25 лет лишения свободы с конфискацией имущества, вторая премия – 15 лет, третья – 10 и две поощрительные премии по 5 лет лагерей общего режима. Например, из последней категории можно вспомнить и такое:   «- Вы слышали, Семена Марковича посадили за анекдот? – Когда? Постойте, так вот же он идет таки по той стороне улицы. – Значит, он еще ничего не знает!»

    И подобные вещи рассказывались в Одессе именно в те годы, когда сталинский режим обрушил репрессии на евреев, составлявших значительный процент населения Одессы. Началось все еще в 1948 году под предлогом борьбы с космополитизмом. Наряду с тем, что нередко восстанавливалась историческая справедливость в открытиях науки и техники, например, вспоминали, что радио первым изобрел А.С.Попов, а не Г.Маркони, лампочку накаливания П.Н.Яблочков, а не Т.Эдиссон, даже приоритет в создании паровой машины принадлежит Ивану Ползунову, а не Дж. Уатту и т.д., было и немало перегибов. Так циклы работы двигателей внутреннего сгорания Дизеля, Отто и Сабатэ стали именовать циклами при постоянном давлении, объеме и проч. Закон Ньютона переименовали в закон всемирного тяготения. Даже появилось такое название – «вольтова дуга Петрова» или на полном серьезе предлагали перевести фамилию Альберта Эйнштейна на русский лад – Однокамушкин.. Но это еще было полбеды. Из институтов изгоняли преподавателей-«космополитов». Так у нас был уволен талантливый профессор доктор наук Д.П.Гохштейн, и ряд его коллег. Лишь спустя десяток лет он смог снова войти в семью видных ученых-термодинамиков, создать новые учебники по тепловым схемам атом-ных электростанций, написать 120 научных работ. Потом в стране начался разгром пресловутого сионистского движения – были расстреляны поэты Перец Маркиш и Лев Квитко, а также С.А.Лозовский и другие деятели «Еврейского антифашистского комитета». И в конце 1952 г. прогремело известное «дело врачей-убийц». Такова была тогдашняя жизнь, товарищи нынешние сторонники Сталина. И Одесса опять реагировала остроумием: «Стучат в дверь – «Здесь живет Рабинович?» Открывший дверь еврей отвечает, что нет.  - А как ваша фамилия?  - Рабинович».  - Так что же вы  говорите, что здесь не живете? - А разве это жизнь?». Конечно, нас, приезжих, эти политические катаклизмы не очень-то задевали, но вот местных ребят евреев, с которыми мы учились и дружили, потряхивало от страха, передаваемого им родителями, которые всерьез обсуждали, что скоро в анкетах появится вопрос: «Были ли репрессированы? Если нет – указать почему.». Что ж, евреи не организовывали подпольные сообщества, не  мостили баррикады, а если и брали в руки оружие, то лишь для того. что бы защищать СССР. Да, они горой стояли друг за дружку, но разве это уж так плохо? И они все же приняли тот способ борьбы, который несколько тысяч лет назад им указал пророк Моисей. Тогда они поднялись и ушли все из Египта. То же самое сделали они и сейчас, в конце 20-го века. Они все поднялись и ушли в свою землю обетованную – в созданное государство Израиль. По некоторым данным только из Советского Союза туда переехало от 3 до 5 миллионов евреев. Правда, с еще большей охотой они едут и в Австрию, и в Канаду, и в США и даже в Австралию или Новую Зеландию. Что ж, история покажет, обрел ли этот народ свое счастье в этих землях.

     У нас в стране немало антисемитов, которые твердят, что все зло от евреев. Мол, уничтожить их, или хотя бы выкинуть вон, и наступит эпоха народного счастья. Я же всегда твердил этим меднолобым: уничтожат евреев – объявят врагами других. Тоталитарному государству нужны враги, враги внутренние, на которых можно было бы свалить все неудачи от неумения, а главное. нежелания властей делиться своим куском масла с икрой с простым дядей. Он им нужен? Хватит с него и черствой корки! Так оно и вышло – выгнали всех евреев, взялись за чеченов. После того, как перебили этот миллионный народ, начали присматриваться к «черным» - пока еще не определились, какие «враги» лучше – то ли приезжие негры, то ли соседи азербайджанцы.

    Еще на третьем курсе нас разбили на три специальности – котельщики, турбинисты, промэнергетики. Я пошел по паровым котлам. С этими уклонами нам теперь раздали темы дипломных проектов, которые мы должны были защищать через полгода, и, как говорилось – «двадцать минут позора и на всю жизнь инженер». Большинству дали обычные темы – спроектировать типовую ТЭЦ с заданной мощностью по электроэнергии и теплу, то есть, представить необходимые расчеты и десяток листов чертежей. Но в то время пошла мода на приближение деятельности ВУЗов к реальной жизни. Поэтому отличникам нашей группы – участнику войны старосте Леонарду Ганшину, Саше Школьнику и мне были предложены оригинальные проекты. Так я должен был практически обследовать и рассчитать потребности в энергетике модернизируемых линий заводов Пересыпи – сахарного, кабельного и еще каких-то двух, привязаться к натурным условиям по их коммуникациям и выдать дипломный проект, который в дальнейшем может служить реальной основой для проектирования третьей очереди Одесской ТЭЦ. Задание было трудоемкое и хлопотное, но зато почетное. Руководителем моего проекта был назначен зам. декана преподаватель Козлюченко М.П. Между прочим, в группе Т-12 аналогичного типа проект дали группе из трех человек – Жене Лидину, Коле Красноштану и Сёме Финкелю. (Коля, кстати, со временем стал директором  мощной Трипольской ТЭЦ под Киевом, Заслуженным энергетиком УССР).

    Дабы не терять времени, я побывал на кабельном заводе. У них оказалось попроще, ибо им тепло нужно было лишь для обогрева новых цехов. Мне обещали дать необходимые данные. А вот с сахарным производством пошло сложнее, у них были нестабильные нагрузки. Да и давление пара им требовалось нескольких разных параметров, от когда надо было пропаривать и варить сырье из этой свеклы и разных шмансов, как они объяснили.   Кстати, недалеко от проходной завода была мемориальная доска в честь того, что в этом доме в какие-то годы жил некий важный одессит.  Ну, и что такое? А то, что подобное увидишь только в Одессе – под надписью, что тут жил NN, было приписано краской – «и еще как жил!». Впрочем, бывали и более утилитарные добавки. Например, над пакгаузами порта виднелся большой плакат – «Не курить». А ниже одесситы добавили слово «натощак».

     К тому времени многие студенты уже подумывали о своей жизни по окончании института. В частности, жизни семейной. Распалась тесная группа моих друзей. Ким Кукулянский проводил свое время в обществе студентки Аллы Краковой из Консервного (Холодильного) института, Вадик Левин сговорился пожениться с выпускницей Инъяза Нелей Лаурвиген. У Володи Шпрингера невестой стала студентка Мединститута Надя, там же обрел и свою спутницу жизни Женю Жора Васильев. Саша Толстоухов тесно прилепился к Маргуньке, чей отец был директором ОИМПиЭХ, отчего мы прозвали эту пару «Главмука» ибо аббревиатура расшифровывалась так – Одесский институт мукомольной промышленности и элеваторного хозяйства или попросту Мукомольный ин-т.  В 60-х годах его переименовали в Одесский технологический институт им. Ломоносова. ( Вот уж никогда не думал, что Михаил Васильевич занимался мельницами  или таскал мешки с мукой. Перестаньте сказать! Впрочем, Феликс Дзержинский занимался и работой ЧК., и беспризорными,  и народным хозяйством. А вот из пушек не стрелял, а Артакадемии дали его имя. Также, как не был связистом С.М.Буденный, чье имя носила военная академия связи в Ленинграде). А Гена Иньков женился еще год назад на нашей студентке Алле Сулимовой и у них уже родился сын Сашка. Также женат был Костя Крылов, еще с 3-го курса, когда мы были на практике на «Запорожстали, там он и женился на дочери видной городской портнихи, шившей платья директорским женам. Жора Сыров, хотя и был холостяк, но у него была невеста на родине, Марийка Ищенко, подруга еще со школы. Наконец, Игорь Товбис женился на химичке Лиле Губерман. Кстати, все перечисленные пары достойно прожили в браке до настоящего времени, никаких разводов! Так что мне только оставалось спеть, как  в одной из моих любимых оперетт: «Все друзья- товарищи женаты. Так зачем же одному страдать!»

     Подготовка  дипломного проекта требовала больших усилий. Зачахло мое участие в институтском хоре, предмете моего увлечения на 3-4 курсах. Не стал я соревноваться в составе спортивной сборной института, куда входил участником по бегу на 400 и 800 метров и по прыжкам в длину и тройному, имея 2-й разряд. Как дипломанта меня освободили и от общественных нагрузок – работе в комсомольском бюро факультета и в институтском Комитете комсомола. Так распадались все прежние связи.

    Растеряв старых друзей, я все более контактировался с Володей Ивановым, тоже котельщиком. Был это простой парень из подмосковной Яхромы, честный, упорный, трудолюбивый. Знали мы друг друга с первого курса, но развилась наша дружба с предыдущей практики на Подольском машиностроительном заводе. При внешней простоте Володя оказался высоким эрудитом, постоянно повышавшим свой уровень, очень интересовался достижениями в котельной технике, много читал по истории, по искусству. По окончании института он 40 лет проработал на ТЭЦ в Комсомольске-на-Амуре, прошел путь от сменного инженера котельного цеха до директора ТЭЦ, депутата горсовета, орденоносца, много трудился на монтаже электростанций в Китае, Вьетнаме, Австралии, женился, вырастил двух достойных сыновей.. Последний раз я посетил его в 1981 году. Скончался он от внезапного тромба в 1997 г.   

    Разбив на группы, нас отправили на преддипломную практику на предприятия страны. Наша практика котельщиков была определена на Зуевской ГРЭС в Донбассе. В группу вошли десять человек – Леня Ганшин, Володя Иванов и Володя Пшенко, Жора Сыров, Геннадий Иньков, Виктор Пекельный, Саша Гедражко, Толик Мисюра, Игорь Товбис и я. Через сутки мы уже приближались к цели. Поезд вез нас по заснеженным донецким степям, изрезанным балками, покрытым густой сажей и угольной пылью, мимо заводских труб, шахтных копров и курящихся сернистой дымкой терриконов.  

    Зуевская ГРЭС, где нам надлежало проходить преддипломную практику, находилась на южном краю Донбасса, километрах в 35 восточнее областного центра города Сталино, за Макеевкой. ЗуГРЭС являлась одной из крупнейших электростанций угольного бассейна, таких, как Штеровская, Кураховская и др. и несла базовую электрическую нагрузку этого шахтерского региона, в связи с чем имела большую по тем временам мощность, одну из максимальных в Советском Союзе. Работало на ней тысячи две персонала, и весь городок тысяч на 10 жителей предназначался для проживания станционников и обслуживающего его контингента.

    Нас разместили в рабочем общежитии, выделив на всю нашу команду одну большущую комнату.  Несмотря на мороз, в комнате было даже жарко. Отопление было паровое. Батареи раскалялись так, что кто-то, спавший у радиатора, ночью обжег себе ногу. С крыльца дома видно было во всей красе исполинское здание ГРЭС, до которого было не более 300 метров. Слегка дымили диффузорные трубы, и по легкому серому цвету дымка мы сразу поняли, что здесь борются за показатель СО2, поддерживая его в норме. Шипел пар в предохранительных клапанах. По ночам сплошное сияние огней заливало всю станцию. Во всем поселке ощущался мощный мерный гул, доносившийся из турбинного зала. Чувствовалась некая сжатая энергия, царившая во всей атмосфере вокруг станции. Казалось, могучий корабль плывет среди бескрайнего океана.

    Нам пришлось ждать два дня, пока отдел кадров оформлял нам допуск и пропуска для прохода на станцию. Ведь такая мощная ГРЭС считалась секретным объектом. Пока же занимались в здании управления станции – изучали технику безопасности, слушали обзорные лекции. Наш руководитель, зам. начальника котельного цеха, назвал нам основные параметры станции, но не все. Но когда мы попросили на одну минуточку спросить за полную мощность  ЗуГРЭС, он ответил, что это – государственная тайна и он не имеет права раскрывать ее нам.

      В обед мы вышли в скверик перед станцией. С помощью спички угломерным артиллерийским способом – не зря же мы 4 года изучали военное дело – определили диаметр критического сечения дымовых труб. А дальше начались расчеты, которые грамотно провели мы, без пяти минут инженеры-теплотехникти. Скорость истечения дымовых газов величина установленная. По ней и сечению посчитали расход дымовых газов. Состав газов определили по виду топлива – антрацит, горы которого возвышались на складе. Ведь станция сжигала в сутки несколько эшелонов этого высококалорийного угля. По составу угля и газов и расходу последних нашли расход топлива, а следовательно, и количество тепла, выделяемого им при сжигании. По этой цифре посчитали выработку пара. Давление пара определили по особенностям паропроводов, идущих снаружи по зданию  ГРЭС. Так нашли суммарную паропроизводительность котлов, а по ним и электрическую мощность, вырабатываемую электрогенераторами турбин – 450 мегаватт. Над крышей станции торчали патрубки предохранительных клапанов, и по ним определили количество котлов – 15. Кстати, столько же возвышалось и дымовых труб. Один котел не парил, стало быть стоит на плановом ремонте. Зная все величины, осталось лишь найти количество турбин. Ну, а это и козе ясно.

    На следующий день мы сообщили все цифры нашему руководителю. Тот был шокирован: «Кто вам это назвал?». Но когда мы разъяснили весь ход расчетов, он поразился нашей смекалке и догадливости. И только настоятельно просил никому более не называть эти секретные цифры. Но какова цена этого секрета, если его раскрыли мы, студенты? А что, для специалиста-шпиона это труднее? Ляж и молчи, не дыши, тогда доживешь и до утра! – так советовали в Одессе.  Кстати, по окончании практики ребята сдали свои отчеты в спецчасть, где просмотрели, нет ли в них каких запретных сведений, и лишь потом им возвратили тетради. Режим секретности был одной из опор государственного режима. 

    К слову, в те годы подобных могучих электростанций в СССР было не более полудюжины. А вот спустя более полувека я услышал по телевизору интервью боссов РАУ ЕЭС. Оказывается, чтобы экономика России еле теплилась, ползла вверх всего на 0,5-0,3 процента в год, нужно тому же Чубайсу вводить в строй мощности в 15 гигаватт, то есть, по 30 ЗуГРЭС ежегодно! А чтобы экономике расти – вдвое, втрое больше! Космические планы, космические масштабы!

    На третий день прибыл наш институтский руководитель практики Козлюченко и мы назавтра собрались на станцию. Но после обеда вдруг раздался страшный рев, гул, грохот. Задрожали стекла и стены, завибрировал воздух. Кто-то крикнул: «На станции взрыв!» Мы выскочили на крыльцо и ощутили невиданное зрелище. Над станцией ширилось и росло исполинское облако пара, закрывая пол-неба. Рев заглушал всё, даже кричать было бесполезно, будто ты стоишь под крылом самолета, готового рвануться в полет. Земля тряслась под ногами. Казалось, будто разверзся вулкан, хотя воочию я никогда не видел вулкана, а разве что в кино (телевизоров ведь еще не было). Последний день Помпеи! Со всего поселка к станции неслись люди, некоторые даже полуодетые – начальники и рабочие. Оказывается, предохранительные клапана всех котлов стравливали пар в атмосферу. Даже если при проверке открываются один или два клапана, и то это впечатляющее зрелище, уши ломит, а тут сработали все! Колоссально! Есть явления, которые не вмещаются в обычный масштаб человеческого восприятия – наводнение, извержение вулкана, лесные пожары, снежные лавины, землетрясения. Как говорится, у нас во дворе имеется такого события!   

     Спустя двадцать минут рев начал стихать, выброс пара уменьшился и через час всё прекратилось. Через двое суток мы узнали всю подноготную. Оказывается, в электроцехе какие-то работники по халатности замкнули проволокой главные шины. Автоматика отключила подачу электроэнергии и генераторы, потом турбины пошли на холостой ход, а за ними и котлы, выключая пылеугольные горелки и сбрасывая пар в атмосферу. Но процессы эти весьма инерционны. Вот и прошел час, пока все агрегаты станции перешли на холостой режим. К счастью, при аварии никто не пострадал, автоматика и дежурные сработали отлично. Лишь один работник, бежавший на станцию, поскользнулся, упал и сломал ногу. Но отключение мощности станции на 20-30 процентов поставило под угрозу электроснабжение объектов Донбасса. Но этого допускать нельзя – затопит шахты водой, которую целыми реками откачивают насосы; застынет чугун в домнах и сталь в мартенах; нарушатся процессы на химкомбинатах. И куда потом денешь эти вырванные недели? Поэтому диспетчерской службе Донбасса пришлось срочно подключать нагрузку с других станций и даже из соседних районов. Для разбора аварии прибыла комиссия во главе с заместителем министра электростанций СССР. Кстати, мы потом изучали организацию работ дежурной диспетчерской службы ГРЭС. Хочу отметить, что хотя аварии разных масштабов и возникали на электростанциях, но они не носили катастрофических последствий. И именно потому, что тогда огромное внимание придавалось обучению персонала в подобных ситуациях. И не просто изучению многочисленных инструкций, а отработке активных действий в этих ситуациях. Проводились так называемые аварийные игры. Давались вводные – взрыв угольной пыли в топке котла, разрыв главной задвижки паропровода, разнос турбины или дымососа, пожар на топливоподаче. И дежурные бегали по всем мостикам и имитировали открытие и закрытие арматуры, включение или отключение агрегатов и т.п. А потом – тщательный разбор действий. Такая методика придавала уверенность  операторам во время настоящих аварий и доводила их действия до автоматизма. К сожалению, подобная практика не привилась на многих отраслях эксплуатации техники, включая и военную, и автотранспорт и другие. Максимум – это показное, фиктивное обучение противопожарным действиям.   

     Сейчас мне вспомнился один из немногих подтверждающих случаев. В 1970-е годы я инспектировал склад военной техники. Заглянул в таблицу действий персонала склада при пожаре. № 5 расчета действует углекислотным огнетушителем. Приказываю показать. Подводят номер пятый – женщина лет под пятьдесят ростом в полтора метра. Действуйте. Она показывает на огнетушитель, висящий на колонне – Снимаю, мол его, открываю вентиль и направляю струю углекислоты на очаг пожара. Всё верно. Только баллон висит на высоте трех метров! В ответ на мой укоризненный вопрос инженер-майор, начальник отдела хранения, объясняет, что если огнетушители повесить ниже, то солдаты снимают их и балуются, дуя друг на друга ледяной струей! Вот и пришлось повесить повыше. Симфония как в филармонии!

        Все-таки похвастаюсь. Когда спустя два года я начал командовать технологическим объектом, где тоже были сотни вентилей., десятки трубопроводов, вентиляторов, электромоторов, крупный мостовой кран, я стал применять в обучении солдат и офицеров проведение «аварийных игр». Это вызывало большой интерес у личного состава, но  повергало в  недоумение  начальство. Зато солдаты и офицеры не терялись при реальных неисправностях и авариях.

       Сейчас известно, что многие техногенные катастрофы исторического масштаба имеют субъективные причины, включая такие катаклизмы, как Чернобыль, цунами в Юго-восточной Азии в 2004 г. или даже столкновение и гибель лайнера «Адмирал Нахимов», взрыв на подлодке «Курск», пролет Мартина Руста на «стрекозе» через все заслоны ПВО, отключение электроэнергии в Московском регионе в 2005 г. Сработай персонал и начальники правильно – и мелкая неисправность оборудования не переросла бы в явление апокалиптического характера.  И не было бы никакого тебе кишмара на наши головы.

     Эти дни нас по-прежнему не пускали на станцию.  И мы томились бездельем – пойти в поселке некуда, просто гулять на морозе не будешь. Забивали «козла» в домино, или рьяно играли в преферанс двумя столами, чтоб вы мне были здоровы. Но не теряли чувства юмора, порой агрессивного.   Например, вечером Пекельный  разобрал свою постель и пошел умываться. А мы подложили ему под простыни миску с водой. И когда он стал ложиться, там образовалась лужа. Витя матерился и бухтел полчаса. У Гедражки убрали матрас и он грохнулся прямо на пружины, прикрытые простыней. Была и такая хохма. Иньков пьет воду из кружки, Товбис, валяющийся на постели, просит: «Геня, дай попить!» Иньков наливает кружку и с возгласом «На!» швыряет ее, полную, через всю комнату. Игорь машинально ловит ее и вода окатывает его по пояс. В ярости  он запускает ботинком в Инькова, Генка уворачивается и башмак шлепается перед Ивановым и Мисюрой, играющими в шахматы, расшвыривая фигуры. Возмущенные игроки набрасываются на Товбиса и Инькова и тузят их. Начинается свалка, похожая на ту, которую учинил джаз Леонида Утесова в кинофильме «Веселые ребята». Наконец, через полчаса все выдыхаются, постепенно гармидер прекращается и устанавливается мир. Готовимся распивать чай. Леня Ганшин закуривает свою трубку и вдруг разражается громким воплем и надрывным кашлем. Что за гембель? Оказывается, ему сунули в табак зубчик от расчески и три головки от спичек. Взрыв сопровождался отвратным дымом. Ганшин костерит Гедражку и Пшенко, потому что более, по его мнению, никто не способен на подобный кретинизм! Но все остальные хохочут, как от клоуна, и конфликт замирает.

    Но за все эти бурсацкие штучки можно сказать, как за  беззлобные. А почему вам нет? Жили мы дружно. За четыре года учебы «скоксовались». Достаточно сказать, что среди нас три четверти были курильщиками, но курить мы выходили в коридор или на улицу, чтобы не докучать некурящим. Привыкли делиться и чаем, хлебом, сахаром, колбасой, да и деньгами в трудные минуты. Не говоря уж о помощи в учебе.

    Именно в эти дни я увидел, как Володя Иванов, прилегши на подушку, штудирует толстый том учебного пособия для исторических вузов. Помню, я даже позавидовал ему немного, вот отыскал он себе такое увлечение. Спустя десяток лет, в трудный период своей жизни, я вспомнил об этом его «хобби» и сам стал заниматься изучением истории, серьезно отдав этому занятию четыре десятка лет.

    Но главным, что нас манило к себе – это была электростанция. Мы живем неделю у нее под боком и не можем попасть туда. Не можем вдохнуть прохладный сквознячок котельного цеха и напрячь голос в гуле машинного зала, ощутить саунный жар на площадках водосмотров или смотреть на бесконечный бег широких транспортерных лент топливоподачи. Но против мазы не попрешь! А  до станции всего триста метров – сбежишь с крыльца и по морозцу трусцой к проходной, как мы пели, слегка переделав слова, в своей любимой песне «Черемуха»:

                                               За окном черемуха колышется. 

                                               Ночью выпал небольшой мороз.

                                               Мне не долго добежать до станции,

                                               Не запрятав даже в куртку нос.

    И вот, наконец, наши чаяния осуществились. Нас допустили внутрь ГРЭС. Для начала мы убедились, что наши «шпионские» расчеты оказались абсолютно правильными. Сперва у нас был обзорный обход по всем цехам станции, длившийся два дня. А потом нас раскрепили по два человека по разным бригадам и мы принялись за изучение оборудования и организации работ.

   В котельном цехе, и в самом деле, было 15 котлов среднего давления на 30 атмосфер высокой производительности, работавших на антрацитовой пыли. Это были гигантские сооружения высотой до 35 метров, то есть, с 12-этажный дом. Один из котлов ремонтировали по графику и мы могли заглянуть в нутро топки, воздухоподогревателей, вентиляторов и дымососов, даже поучаствовать в  балансировке последних.

    Забирались мы в топку. Тут мы имели себе зрелище, незабываемое из недр воспоминаний. Представьте себе, что вы внутри огромного помещения, размером 10х8 метров и высотой в 10-этажный дом. Все четыре стены, потолок и низ сплошь покрыты вертикальными и наклонными, не очень толстыми трубами – экранами,  пароперегревателем и холодной воронкой. Переносная лампа не может осветить до конца весь объем. Сюда не проникают внешние звуки, а твой голос тонет, как в глухой подушке – трубы экранов гасят любые шумы. Кажется, ты находишься в какой-то волшебной сталактитовой пещере, только вместо сырости стоит сухой специфический запах жженого кирпича обмуровки. Но сердцем ощущаешь, какая сила таится в этих холодных сейчас трубах, в этой темной шахте. Запылают яркие огненные вихри, вырываясь из горелок, загудят по трубам вода и пар и исполинская энергия вырвется из барабана в паропровод…

    Залезали мы и внутрь барабана, где могли увидеть и развальцовку труб, и все внутрибарабанные хитроумные устройства для улучшения качества воды и пара. В барабан надо заползать через небольшой люк, причем, не наобум, а пользуясь определенными приемами положения тела, рук и ног.

    Здесь нам рассказали за одну хохму, ставшую легендой. На одной из электростанций готовили к пуску только что смонтированный котел нового типа. Сроки пуска были строгими. На пуск приехала правительственная комиссия. Ее председатель, зам. министра, решил слазить внутрь открытого еще барабана. Влез, осмотрел, а вылезти – не получается. И так, и сяк, и руками вперед, и головой, и ногами – безрезультатно. Все-таки фигура и животик стали потолще, чем раньше, в бытность молодым инженером. Собралось у люка все начальство, помогают советами, стали тащить силой – не получается, даже у раздевшегося догола и намазавшегося жиром председателя. Прошли сутки. Москва теребит, почему срывается срок пуска? Доложили о ЧП. Прилетел еще один зам. министра. Что же остается? Резать барабан? А у него стенка толщиной 90 мм и легированная сталь с молибденом и вольфрамом. Так это же не аппендицит отрезатькому! И после этого надо будет ставить новый барабан, опять заделывать в него сотни труб. Значит, срок пуска оттянется еще на два-три месяца. Скандал! За такое расстреляют прямо в барабане, чтоб я так жил! Доложили министру электростанций Жимерину Д.Г., тот – Первому заместителю Председателя Совета Министров Молотову. Вячеслав Михайлович собрался идти докладывать товарищу Сталину. Наступила третья ночь. Все отправились поспать, уснул на матрасике и пленный зам. министра, и дежуривший снаружи инженер. Но когда последний через пару часов проснулся, то увидел, что босса-то в барабане нет! Где же он? Обыскали всю станцию – нигде! Облазили все нутро барабана, а это всего лишь труба длиной 8 метров и диаметром 70 см внутри, где там скроешься? Надо закрывать люк, но ни у кого рука не поднимается, будто бы человек мог упрятаться в одну из двухдюймовых труб экрана! И снова паника. Но вот прибежала какая-то уборщица, где-то под лестницей на брезентах спит человек. Побежали туда – вот он, пропавший! То ли похудел за трое суток, то ли изловчился, но только вылез из барабана. В полусознании забрел в какой-то угол и, издерганный испытанием, забылся сном, как будто себе на Ланжероне после купания

    Нас строго предупреждали, чтобы мы были бдительны при ремонтном монтаже узлов котлоагрегата. В прошлом году вот так смахнуло кубом воздухоподогревателя молодого парня с высоты 20 метров… Мы были, конечно, осторожны. Но молодая кровь играет. Иньков, Иванов, Пекельный и Пшенко, наши гимнасты - разрядники, на спор стали делать стойки на краю верхнего мостика. Победил Гена Иньков, который сделал стойку на углу перил, держась за их тонкие прутки над 30-метровой пропастью. Ну и врезал же им всем четверым наш староста Ганшин!

    В машзале ГРЭС было установлено 7 турбин по 50 тыс. кВт и одна на 100 тысяч. В то время это был уникальный агрегат, только что изготовленный на ЛМЗ – Ленинградском металлическом заводе им. Сталина. Сам турбоагрегат занимал по фронту более 20 метров. Трубопроводы пара в изоляции достигали диаметра в полтора метра. Достаточно вспомнить, что на всю Одессу в те годы рабо-тала ТЭЦ мощностью 30 тысяч киловатт, а зимой в ее сеть подключали энергию турбин с полученного по репарациям и стоявшего в порту пассажирского лайнера «Россия» мощностью еще до 15 тысяч. Бригада с ЛМЗ ремонтировала одну из 50-тысячных турбин, вынув ротор, громадину длиной в 12 метров, с диаметром вала до полуметра и рабочим колесом последней ступени до 4 метров.И при этом зазоры в лабиринтных уплотнениях составляли всего 0,1 мм !

    В турбинном цехе у нас чуть не произошло несчастье, на сей раз с нашим старостой. Леонард Ганшин, человек весьма рассеянный и близорукий, как-то забрел за ограждение выходных шин генераторов и бродил там с тетрадкой, задевая полами пиджака шины с напряжением 6 тысяч вольт. Дежурного, увидевшего это, чуть кондрашка не хватила, ведь в уголек превратится! Но всё обошлось. Наш фронтовик остался невредим. Между прочим, он прошел два года войны техником самолета у знаменитого летчика-героя Александра Молодчего.

    Изучали мы и систему борьбы за экономичность станции, что организуется поддержанием в исправности всех агрегатов, ведением правильного режима котлов и турбин, снижением до минимума расхода энергии на собственные нужды, высокой технической грамотностью персонала. И в конце каждой смены, пока дежурные мылись в душе, учетчик мелом писал на доске показатели по всем бригадам и тут же переводил все эти киловатты, атмосферы, кубометры в рубли, указывая, сколько кому причитается премиальных за данную смену. Весьма действенно и наглядно. Труд персонала был, конечно, тяжел и в физическом, и в нервном отношении. Но и дисциплина была высокой, как на каком-нибудь корабле. Без этого нельзя. Все приказания старшего кочегара и машиниста и начальника смены должны выполняться беспрекословно. Но, конечно, во многом помогала автоматика. В значительной мере режим вели автоматические регуляторы, всё фиксировалось самописцами. КИП и автоматика занимали ведущее место в технологическом процессе. Огромные приборные щиты показывали работу каждого котла и турбоагрегата. И все эти данные сводились на пульт диспетчера станции, где добавлялись сведения о работе цехов химводоочистки, гидрозолоудаления и электрического, а также показывалось место работы ГРЭС в системе Донэнерго. Большое внимание уделялось и условиям труда. В котельном зале отнюдь не было никакого дыма или сажи, поддерживалась прохлада. Жара была лишь на верхнем мостике котлов или в деаэраторной. В машзале, правда, стоял постоянный гул от работы турбоагрегатов, настолько сильный, что разговаривать на рабочем месте машиниста можно было, только крича из уст в ухо. Между прочим, по этой причине я в свое время предпочел котельное дело турбинному. Шумели, конечно, и другие устройства – насосы, дробилки, шаровые мельницы, транспортеры топливоподачи, свистели дроссельные устройства, гудели дымососы и вентиляторы. Конечно, электростанция не кондитерская фабрика, но все же культура производства тут была достаточно высока. Да и зарплата была немалой.

    По всей стране постоянно шло внедрение новых механизмов, агрегатов, введение передовых технологических процессов. Километрах в 80 от Зуевки находилась Кураховская ГРЭС, такое же крупное предприятие. Там испытывались новые устройства для сжигания угольной пыли – циклонно-вихревые топки, в которых пыль не просто вдувалась в топочное пространство, а предварительно закручивалась в спиральных горелках, что значительно улучшало ее воспламенение и сгорание. О них нам много рассказывал наш преподаватель А.Н.Буханцев. А на Кураховке этими новшествами занимался выпускник нашего факультета инженер Кригмонт. Мы собирались съездить к нему на экскурсию посмотреть воочию это новое слово в теплотехнике. Наш Ганшин тоже участвовал в этой научной работе у Буханцева и сам часто размышлял над процессами, происходящими в циклонных горелках. О его фанатизме говорит такой факт. Я как-то застал его в туалете, склонившимся над писсуаром. Краником он изменял расход смывной воды, а из папиросы сыпал туда пепел, наблюдая, как закручивается вихревой спиральный поток воды, уходя в отверстия. Это, конечно, анекдотический факт, но занимался он проблемой новых топок увлеченно. Леонард был умный и серьезный парень, со складом ученого. По окончании ОПИ его распределили в Кишинев, где у него жила родня. Говорят, с годами он стал директором тамошней ТЭЦ. Это, конечно, неплохо, но более подходящим местом для него была бы докторантура во Всесоюзном Теплотехническом НИИ им. И.Ползунова. Но я после института о нем никаких сведений не имею.

     Я тоже, еще на 3 курсе, вступил в научную секцию факультета, занимался в Тепловой лаборатории под руководством преподавателя Еременко. Это был суровый человек, бывший флотский механик, настоящий мареман со своей морской манечкой величия,  ходивший в мичманке, тельняшке и черном кителе с якорями на пуговицах. Возможно, и получилось бы у меня что-нибудь толковое, но этот моряк отбил у меня желание к той работе. Он считал, что будущий исследователь, аспирант, ученый должен сначала вдосталь пройти весь черный труд, а уж потом браться за науку. Вот он и начал с того, что заставил меня драить какие-то старые ржавые лабораторные агрегаты – насосики, вентиляторы, арматуру, причем не просто до рабочего состояния, а чтоб блестели, как медяшка на корабле. Я потратил на это месяца два внеучебного времени. А потом заставил меня на угольной мельнице, похожей на полуметровую мясорубку, перемалывать в пыль антрацит, как топливо для будущих опытов. Я поработал с месяц, каждый раз уходя после этого черным, как негр, замацанным  от этой самой пыли. А Еременко только отмалчивался на мои вопросы, когда же начнется исследовательская работа и, посасывая трубку, кивал – дескать, трудись, не ропщи! Спустя три месяца мне надоел этот причал и я перестал посещать Тепловую лабораторию, не выдержав курса обучения средневекового мальчишки-подмастерья. Зачем мне такой балабуз на моего шея?  

    И вот теперь, увидав на ЗуГРЭС столь отлично налаженный технологический процесс, я увлекся проблемами грамотного, строго выдержанного теплового режима котлоагрегатов, обеспечивающего наиболее эффективный и экономичный режим. Таковой зависит от сотни разнообразных факторов, начиная от разницы параметров угля, поступающего из разных шахт и даже пластов, и дутьевого воздуха в зависимости от атмосферных и погодных условий; от расхода воды и пара и работы вспомогательных агрегатов. И вся беда заключается в том, что для каждой нагрузки, скажем, в 20, 50 или 100%, требуются различные соотношения в расходах топлива, воздуха, разрежения в топке, дожигании шлака, отборе пара, содержании СО2 и проч. для достижения наилучших результатов. А для каждого котла или турбины, хотя они изготовлены, можно сказать, серийно, по одному проекту, имеются свои индивидуальные характеристики оптимума. Не зря же после монтажа опытнейшие специалисты производят их наладку. И тут встают такие вопросы. Представим, нужно выработать 100 тонн пара при максимальной производительности каждого котла в 60 тонн. Так можно избрать массу вариантов работы: два котла по 50 тонн, или так: 40+30+30, или 60+40 и т.д., учитывая кпд каждого котла при каждом режиме. А может, вообще выгоднее вырабатывать по 20 тонн на пяти котлах? Меньше будет износ оборудования при таких малых нагрузках. Решение подобных вариантных проблем и заинтересовало меня.

    Хотелось бы отметить еще одну психологическую особенность. На прежних наших практиках, на ТЭЦ Запорожстали или на Машиностроительном заводе им. Орджоникидзе в Подольске мы вели себя достаточно несобранно, ощущали себя беззаботными студентами, позволяли себе «сачковать», а то и вовсе «поутюжить клешами» променад по Днепровской плотине или Измайловскому парку. Но сейчас, в Зуевке, мы поняли, что мы – серьезные взрослые люди, почти инженеры, которые через полгода получат в свое подчинение целую смену котельщиков или машинистов и станут полноправными энергетиками на подобных ответственных станциях. Мы освоили теоретические знания, которые дали нам в институте, мы вполне в состоянии разговаривать на одном языке со здешними сменными инженерами, начальниками цехов, даже с главным инженером ТЭЦ. А дальше нам только набирай и набирай практический опыт. И по вечерам мы с азартом обсуждали всё узнанное за день. Эти дискуссии иллюстрировали,  что все мы отчетливо видим перед собой тот путь, который выбрали для себя пять лет назад. Мы с гордостью пели слова переделанной нами шахтерской песни:

                                                              Славься, котельщиков племя,

                                                              Славься наш гордый труд!

                                                               …………………………….                                          

                                                              Мы любим Родину свою!

                                                              Тепло и свет приносим людям!

    Не знаю, какие еще моменты преддипломной практики пришлось бы мне описать, если б не случилось событие, коренным образом перевернувшее мою жизнь и жизнь моих товарищей  с двух ног на одну голову у каждого. Наверное, такое же ощущение могли переживать лишь капитаны средневековых парусников, когда после долгих недель плавания на west  оказывалось, что ветры занесли их корабль на ost. Впрочем, по-житейски всё творилось понемногу, шажок за шажком, без каких-либо циклопических потрясений.

    Прошла лишь половина практики, как вдруг наш руководитель Козлюченко получил телеграмму следующего содержания: «Срочно командируйте институт Иванова, Коновалова, Пшенко, Сырова. Добровольский». Это была подпись директора нашего института, Заслуженного деятеля науки и техники профессора Виктора Афанасьевича Добровольского, известного специалиста в области деталей машин, по учебникам которого изучали этот курс мы, а тем более наши коллеги, студенты Механического факультета. Все мы стали ломать головы, зачем мы понадобились нашему директору. Говорили различными предположениями, один другого шире, но они сводились к одному – видимо, по каким-то причинам нас направляют на другую ТЭЦ, может быть, мы даже станем делать совместно какой-нибудь практический дипломный проект. А что, разве мы не имеем средств? Но Козлюченко только пожимал плечами, об этом не было никаких разговоров две недели назад.

    - Ну, а что они скажут тогда за жидкого золоудаления? – посетовал в наш адрес Товбис.    

     Он имел в виду, что на ЗуГРЭС на этой неделе должны были пройти испытания топки котла с жидким шлакоудалением, когда шлак не застывает на трубах холодной воронки, а стекает вниз, в зольный бункер, в виде расплавленной лавы. Это было несомненное новшество, повышающее кпд котельных установок, достаточно солидное изобретение. Нам было крайне интересно поучаствовать в этом новаторском деле и мы уговорили Козлюченко запросить у директора разрешения оставить нас еще на несколько дней, чтобы присутствовать на испытаниях. Такая телеграмма ушла.

    И через несколько часов принесли вторую депешу из ОПИ: «Срочная Козлюченко Объявляю строгий выговор невыполнение приказа.  Личную ответственность организуйте немедленную отправку указанных студентов. Добровольский».

     Тут уж мы и вовсе развели руками, а Козлюченко, не ожидавшему такого грозного оборота, даже плохо стало. Ни за что схлопотал строгача! Это же теперь набор костей не соберешь! Мы принялись его утешать, хотя никто и не мог подумать, что же такое стряслось, что директор наш, человек мягкий и демократичный, так разъярился. Мы узнали, что поезд на Одессу будет лишь через день. Чтобы не подводить далее нашего зам.декана, мы решили по совету станционников дойти пешком до станции Харцызск на оживленной линии Ясиноватая-Волноваха, где проходило десятка два поездов в сутки. Так будет бикицер, то есть быстрее.

    Часов в 9 вечера мы, собрав свои небольшие чемоданы и попрощавшись со всеми, двинулись по дороге на «Харчизск», как его окрестили. Нас провожали Ганшин, Иньков, Мисюра и Пекельный. Идти надо было километров 8 по зимнему грейдеру, вроде как от Аркадии до дачи Ковалевского, не так уж сильно много. К счастью, мороз был небольшой, градусов 5, и не было ветра, этого бича донбасской зимы. Отошли от поселка, сзади всё тускнел отсвет над Зуевской ГРЭС. Вот уже и не стало слышно гула станции. Наступила тишина,  нас окутала тьма. Но мы не боялись заблудиться. Впереди светилось слабое облачко, на которое нам указали, как на маяк.  Облачко всё увеличивалось по мере нашего движения, перерастая в зарево огней.                       

                                                                           Тиха украинская ночь,

                                                                           Прозрачно небо, звезды блещут…  

    Мы шли по пустынной ровной дороге, спускавшейся в пологую балку. Справа поблескивала вода и ходили клубы пара над озером золоотвала, куда тянулись золопроводы от станции. Ведь ежедневно она сбрасывала сюда пару эшелонов шлака и золы. Часа через два мы добрались до станции Харцызск. Яркие прожектора на высоких мачтах, десятки змеящихся рельсовых путей, оглушительный лязг буферов и гаркающий голос диспетчерши. Небольшое здание вокзала, битком набитое спящими на своих чемоданах и мешках в зале ожидания пассажирами. Но билеты в те годы были вполне доступны, что на паровоз, что трамваем..

     Проходящий поезд на Ясиноватую ожидался минут через сорок, совсем нам рядом. Мы взяли билеты и подошли к буфетной стойке. Выпили по стакану водки и закусили парой холодных пирожков. Провожавшие нас ребята пожелали нам счастливого пути и успеха в том неведомом деле, ради которого нас так категорично вытащил с практики наш Виктор Афанасьевич. Подошел поезд, мы пожали руки на прощанье и влезли в вагон.  

     Столь же незамысловатой оказалась пересадка в Ясиноватой, и уже через сутки рано утром мы приехали в Одессу. Решили зайти по домам, бросить вещи и прибыть в институт. Мы прошли мимо знаменитого рынка Привоза, где можно было услышать такой диалог: «-Скажите, чем вы кормили свою курочку? – А зачем вам это, мадам? – Я тоже хотела бы так похудеть.» Трамвай довез нас до начала Преображенской, которую тогда именовали улицей Красной Армии. И опять в трамвае родная Одесса: «- Вы встаете (сходите) сейчас? – Нет, я на следующей. – Тогда давайте меняться. – Давайте, а на что?»  или еще так: «- Женщина, вы выходите на следующей?  - Да, выхожу, а что такое?  - А впереди вас выходят?  - Да, и впереди выходят. – А вы их спрашивали?  - Спрашивала, спрашивала. – И что они вам ответили?».

    Я в то время снимал комнату на улице Артема у супругов Мирошкиных, недалеко  от института. Тут я прожил со своей сестрой Линой, которая в прошлом году окончила Филологический факультет Одесского госуниверситета и получила назначение преподавателем литературы в университет г. Грозный, где в то время жили наши родители. Хозяева удивились моему внезапному возвращению, особенно смутился хозяин, Николай Федорович, спавший на моей кровати. Я объяснил причину моего прибытия, угостился чаем с бутербродами, предложенными Валентиной Ивановной, и, переодевшись, побежал в институт. Наш декан доцент Костенко, который когда-то заставлял нас чуть не наизусть учить энтропийную iS диаграмму академика Вукаловича, облегченно вздохнул, когда мы все четверо собрались тут. Секретарша деканата Мария Александровна, наш добрый ангел, объяснила, что мы должны незамедлительно идти в отдел кадров. - Зачем? – Там скажут.

    Кадровик, с которым мы дотоле не имели никаких дел, объявил, что мы никуда не должны отлучаться из института, чтобы он мог нас найти в любую минуту. Но что, зачем, куда? – Не берите всего в голову. Всё узнаете.   – А ночевать тоже здесь?  - Не острите, не в ясли ходите. Взрослые уже.

    Мы мотались по институту целый день неприкаянные, каждый час заглядывая к кадровику. Лишь Пшенко рискнул пропустить стакан зелья, в обед сбегав в бодегу на углу, где дородная продавщица Женя торговала пивом и водкой и по старому знакомству давала бесплатно на закуску студентам соленые помидоры прямо из бочки. А потом Володя всё порывался пойти на свидание со знакомой молодой женщиной Зиной. Мы же пообедали в институтской столовой, где соблюдалось правило – «дипломанты без очереди». Я зашел в Комитет комсомола, застал там зам.секретаря, но и он ничего не знал.

     Лишь в пять вечера кадровик разрешил нам уйти, настрого наказав завтра явиться к 9 утра. В общежитии шел ремонт, поэтому мы отправились к Жоре Сырову, который с Сашей Толстоуховым все годы учебы снимал полуподвальную бедную комнатку у старушки-уборщицы Марфы Даниловны. По дороге взяли хлеба, дешевой колбасы, поллитра и банку сардин. Тогда они еще были, пропали они лишь в начале 70-х годов. Более того, матрона-продавщица спросила, какие нам – греческие, румынские или турецкие? На что сопровождавший нас однокурсник Витя Марьяновский ответил: - «Какая разница? Нам же с ними не разговаривать».

   Пришли, закусили, вскипятили чай и засели играть в преферанс. Но игра всё как-то не шла, уж мы вовсе терялись в догадках, чего же с нами хотят сделать. Одно из диких предположений высказал Пшенко, что нас хотят отправить в школу разведки. Иначе для чего такого глубокого секрету?

     Кстати, Иванов все подтрунивал над ним, чего же он не идет на свидание со своей Зиной. Пшенко долго отшучивался, но потом признался, что та дала ему от ворот поворот, как кирпичем по заднице. Иванов запел ему по этому поводу любимую нащу «Черемуху»:

                                                                            Ах, зачем тобою сердце вынуто?

                                                                            Для кого теперь блестящий взгляд?

    Вовка,  участник институтского хора,  сам подхватил своим хорошо поставленным голосом:

                                                                       Мне не жаль, что я тобой покинута,

                                                                       Жаль, что люди много говорят.

    Разошлись мы заполночь.

    Утром в половине девятого мы появились в институте. Впрочем, Сыров, как всегда проспал и явился к десяти. Но это было не страшно, ибо опять начался режим ожидания. И тут неожиданно появился Саня Толстоухов. Оказывается, его тоже вызвали с практики, где он был с группой турбинистов. Снова мы полдня болтались, потом пошли обедать. И тут прибежала Мария Александровна: - Бросайте уже всё свое, идите в отдел кадров!

     Кадровик предупредил нас, что сейчас с нами будут беседовать, и первым вызвал меня. В его кабинете сидел полноватый, в меру лысоватый человек средних лет, в добротном гражданском костюме. В нем безошибочно можно было угадать сотрудника МГБ. Кадровик оставил нас вдвоем, чтобы мы ему не мешали.

     Человек задал мне несколько вопросов, как я учусь, кто родители, давно ли в комсомоле. Я отвечал, но видел, что его не очень интересуют мои фразы, он и так знал эти данные. Затем он начал говорить о долге комсомольца, о необходимости укреплять оборону нашей Родины, и еще что-то патриотическое. А потом сказал главное:

    - Вы комсомолец. Ваш долг быть там, куда пошлет вас Родина, партия. Правительство приняло решение направить вас на учебу в Артиллерийскую Академию в Москву, с тем, чтобы после учебы использовать вас, как специалиста для укрепления оборонного могущества СССР.

     - А как же с дипломом? – был ошарашен я таким хап-геволтом..

     - Вам дадут диплом об окончании военной академии.

     - Так что же, я до курсанта дослужился?

     - Зачем? Вы же имеете звание техник-лейтенант, так и будете офицером. Это ваша почетная воинская обязанность. Учтите, постановление об этом подписано самим товарищем Сталиным.

     - А остальные ребята?

     - Кто подойдет к высоким требованиям, предъявляемым к учебе в Артиллерийской Академии, тоже поедет туда.

     Собственно, он не спрашивал моего согласия, а говорил, как о деле решенном. И никаких заявлений о добровольном призыве на военную службу никто из нас не писал.  А я и не мог ничего возразить, когда за меня всё было решено и комсомолом, и самим Сталиным. А мы и мыслей таких никогда не имели, чтобы возражать против решений властей. Да и закон тоже гласил – любой гражданин Советского Союза может быть призван в ряды Советской Армии, где обязан выполнять свою почетную конституционную обязанность. Да и потом при этом собеседовании всё это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Разговор напоминал беседу на комиссии по распределению после окончания института. Слушайте сюда, почему я, собственно, должен был таки возражать? Просто предлагается тебя отправить не на электростанцию, а на какой-нибудь оборонный завод, изготавливающий пушки и гаубицы. Разве это не интересно? Я только подумал, почему это нас, теплотехников, берут в артиллерию? Потому, что мы знакомы с работой стальных легированных труб при высоких давлениях и температурах, а пушечные стволы представляют из себя именно такие трубы? Я спросил этого сотрудника МГБ, будет ли как-то новая специальность связана с полученной, теплотехнической?

     - Конечно, - заверил он. И у меня не было оснований сомневаться в его словах. Ведь пока брали в Академию только с Теплофака.

                                            Артиллеристы, Сталин дал приказ!

                                            Артиллеристы, зовет отчизна нас!

    Под конец я спросил, могу ли я сообщить обо всем отцу.

    - А он и так знает, - доверительно сообщил мне собеседник. – Но можете обо всем ему написать. А вот по телефону или в открытках – не надо.

    Нужно пояснить, что мой отец был в это время полковником МГБ, начальником управления по Грозненской области. Поэтому немудрено, что ему было все известно о намечаемом мероприятии. И я потом сходил в Одесское управление МГБ, где отец работал ранее, и позвонил по телефону домой, но не по простому, а по ВЧ. А этот переодетый «майор» продолжал:

    - Всем остальным можете сказать, что вас призывают в офицеры Советской Армии и направляют в Москву. А куда, зачем – этого говорить нельзя. Вы меня поняли? Вот и хорошо. Желаю успеха, - он пожал мне руку. – А пока ждите, вам через несколько дней придет повестка из военкомата, надо будет пройти медкомиссию.

    На том разговор и закончился. Примерно то же самое мгбэшник говорил Сырову, Иванову, Пшенко и Толстоухову. А потом появились еще Гена Иньков и Костя Крылов. Кадровик велел нам заполнить анкеты и написать автобиографию, причем оба документа были раза в три подробнее, чем нам приходилось заполнять перед поездкой на электростанцию. Велено было даже упомянуть бабушек и дедушек,  а также привести сведения о дядьях и тетках. И еще указать, чем  родители  занимались до 1917-го года. А правда, чем? Не в детский же сад ходили. Маминых братьев Анатолия, погибшего в войне, и инженера дядю Колю я знал. Но где работали папины сестры тети Валя, Лида и Наташа – откуда мне ведать! Но пришлось все же писать. Мы, действительно, молчали, но вскоре о нашем спецнаборе знал весь институт и даже сведения попали в другие вузы. От кого? Так ведь это же была Одесса. Здесь все знают обо всём. Один из любимых анекдотов того времени гласил: «Рабинович, как вы думаете, у нас в стране уже есть атомная бомба? - Нет, конечно, Сара. Если б она была, ее давно бы уже таки продавали на Привозе».

   Через несколько дней мы прошли медкомиссию, голые, как новорожденные, нас признали годными к военной службе. Между прочим, брали близоруких с минус четырьмя диоптриями или какими-то болезнями. Юношей ведь в стране не хватало. Сколько их погибло в годы оккупации,  и от болезней и голода в тылу. Впрочем когда и где хватало рекрутов? Интересен такой факт. Вместе с нами проходили комиссию десятка два других призывников и две дюжины учащихся Одесской духовной семинарии. Таковая функционировала тогда на Пролетарском (Французском) бульваре. Одеты эти ребята были в черные длинные одеяния, рясы что ли. А когда разделись догола, то оказались такими же пацанами, как мы. У двоих были пододеты матросские тельняшки, «рябчики», как их называои в Одессе; у многих красовались татуировки. Да и выражались они, нередко вставляя в речь не только небогоугодные слова, но и непечатные. Мы разговорились с ними. Сначала обе стороны  крепко подкалывали друг друга, но потом мы поняли. что они ничем не отличаются от нас. Разговоры стали откровеннее. И тогда некоторые из них сообщили: - Какой бог, чтоб я так жил! А куда было деваться7 Вот студентам институтов-то за тройки стипендии не платят, да и самая большая – 450 рублей. А им платили 600. Кроме того, питание казенное, то есть, церковное. Живут в общежитии семинарии, одежда тоже выдается. Да и после окончания приходский поп будет получать больше молодого инженера, не считая приношений прихожан. Что ж, тогда в священники руководящего состава нередко шли бывшие фронтовики – сержанты и офицеры. И даже говорили, что некоторым давалось партийное поручение – иди, принимай сан, и воспитывай паству в духе преданности партии и правительству.

       А после комиссии нам  сказали, что теперь надо ждать вызова в Москву. А сколько ждать? Кадровик, немного похожий на умного, но не до такой степени, чтобы мы им восхищались, отвечал, что месяц, не менее. Он-то ведь один знал, что наши анкетные данные будут в это время проверять органы госбезопасности, чтобы дать нам допуск к сведениям, составляющим государственную тайну. Я отпросился съездить пока в Грозный к родителям дней на десять. Иньков отправился в Тамбов к жене и младенцу-сыну, а Костя Крылов – к своей супруге в Запорожье.   

                       

     Здесь целесообразно сделать небольшой экскурс в описание семьи моих папы и мамы.  

     Мой отец Коновалов Сергей Васильевич родился в 1906 г. в Казани в семье известного в Татарии и Чувашии деятеля народного просвещения, проработавшего на этом поприще в деревнях и уездном городе почти полвека и умершего в 1925 г. Юношей отец года три поработал матросом на волжских пароходах. С 1927 г. был направлен на работу в ОГПУ и прослужил в органах безопасности – НКВД, МГБ, КГБ до 1959 г. Прошел путь от младшего оперуполномоченного до полковника, работал в Татарии, Уфе, Москве. В 1941-42 гг. был начальником Безымянского горотдела НКГБ в г. Куйбышеве, в звании капитана, что равнялось армейскому подполковнику, возглавляя  обеспечение безопасности работы авиационных заводов и учреждений главного конструктора Илюшина С.В., эвакуированных туда. В 1943-51 гг. был заместителем и начальником областных управлений госбезопасности Ворошиловградской, Николаевской, Одесской областей, где соответственно проходило восстановление шахт Донбасса, судостроительных заводов, портовых и промышленных предприятий. В 1952 г. был назначен на такую же должность в нефтяную Грозненскую область. Имел награды – орден Ленина, 2 ордена Красного Знамени, 4 ордена Красной Звезды, медали, значок Почетного чекиста. В 1959 г. уволен в отставку по болезни после двух инсультов. Скончался в 1960 г. всего лишь в 54 года.

     Естественно, что ни в какие свои дела он никогда нас не посвящал. Потому судить о его деятельности в этом весьма скрытном и крайне скомпрометировавшем себя   ведомстве я не могу. Единственно, льщу себя надеждой, что в военные и послевоенные годы у него хватало реальных забот по защите гигантов промышленности и раскрытию истинных военных предателей, фашистких прислужников и вражеских шпионов и диверсантов, чтобы еще придумывать мнимых врагов народа и бороться с ними. Во всяком случае, он был оставлен на службе и после разоблачения преступной группы Берия в 1953 г., и после осуждения сталинских репрессий в 1956 г., когда прошла массовая чистка органов безопасности с увольнением и даже преданием суду виновных сотрудников. Поэтому полагаю, что мой отец оставался порядочным человеком даже в те ужасные годы. Ну, а если кто сообщит мне какие-то конкретные факты, я готов воспринять их со всей объективностью.

    Мама – Ольга Михайловна родилась в 1909 г., вышла замуж в 18 лет, родила в 1929г. дочь Линетту, мою сестру, и меня в 1931 г. Работала служащей в детском саду, в Наркоматах внешней торговли, нефтяной промышленности. Проболев 15 лет инфекционной желтухой, умерла от тяжелой болезни печени в 1960 г., всего лишь пятидесяти лет. Отец пережил ее только на 3 месяца. Похоронена в г. Грозном. В 90-е годы ее могила вместе со всем кладбищем и всем городом стерта с лица земли в ходе чеченской войны.  

    Семья у нас была большая. Помимо родителей и нас с сестрой вместе с нами жили родители мамы – дед Михаил Семенович Матвеев, рабочий-трамвайщик, воевавший и в японскую, и в гражданскую, устанавливавший советскую власть в Казани (ск. в 1940 г.) и бабушка Матрена Павловна, ведшая домашнее хозяйство. И еще жили два маминых брата – Николай 1912 г.р. и Анатолий 1915 г.р. Анатолий закончил геологический институт, ездил в экспедиции, привозил оленьи рога и красивые кристаллы и куски руд, а в 1939 г. был призван в Красную Армию и стал командиром-артиллеристом. Он погиб в окружении под Вязьмой в 1941 г., оставив вдовой молодую жену Людмилу и сиротой сына Юрия, которого так и не видел. Между прочим, еще до войны он подарил мне солидную книгу «Артиллерия», которую я проштудировал от корки до корки и вполне мог бы сработать за стоящего канонира. Вот откуда тянутся корни!

      Дядя Коля, инженер-теплоэнергетик, окончил Ивановский институт, работал в Уфе на Моторном заводе, потом в Москве в ЦАГИ, в рабочих отрядах участвовал в обороне Тулы и Москвы  и др. Он-то и привил мне и моим друзьям любовь к тепловому делу. Кстати, когда он рассказывал о прямоточных котлах Рамзина, я впервые услышал о процессе Промпартии и Шахтинском деле. Был он очень грамотным специалистом, а также глубоким знатоком философии, литературы, поэзии, истории и вообще был эрудитом. От него мы услышали тогда полузапретные стихи Есенина, Цветаевой, Ахматовой, Гумилева и пр. Он хорошо знал Лермонтова, Николоза Бараташвили, Шекспира, Байрона, О’Генри, Киплинга. Сам писал отличные стихи, играл на мандолине, напевая редкостные романсы, отлично играл в шахматы. Меня он научил качественному знанию английского языка. Правда, с годами я утерял это умение. Но привитое им мне чувство аналитического отношения к окружающей действительности осталось на всю жизнь. Он был кумиром и воспитателем наших юношеских компаний. Скончался он в 1947 г. от «порока сердца», как говорилось тогда. Похоронен вместе с бабушкой, своей матерью, на Одесском 2-м православном кладбище. Могилы их сохранены до сих пор. Последний раз я побывал там в 2005 году.

     Итак, продолжим основное повествование.  

   Получив разрешение, я уехал в Грозный. Мама и сестра, конечно, волновались – как это пойдет служба? Ведь я никогда не стремился стать военным. Папа же, напротив, был доволен. Он всегда хотел направить меня по офицерской стезе – госбезопасности или  армейской. Мое решение о поступлении в теплотехники он воспринял без энтузиазма, хотя никогда не противодействовал моему выбору. А тут – офицер, да еще окончивший Академию! Мечта! Качать, как героя. Ведь его поколение, как говорилось, «академиев не кончало». Офицеров-академиков насчитывался один на целый полк!

     Через десять дней я снова вернулся в Одессу. Никакого решения еще не было. Известно лишь, что в Академию были отобраны всего пятеро – я; Толстоухов, сын железнодорожника со станции Узловая; Сыров, сын учителя из Семипалатинской области; Иньков, выпускник Суворовского училища и Костя Крылов, приехавший в Одессу из глухого вологодского села. Остальных так и не взяли. Во-первых, не брали евреев (а их в одесских вузах было три четверти), хотя некоторые из них и хотели попасть в Академию, например, тот же Пекельный или мой друг Ким Кукулянский. Увы, он был сын Евы Израилевны и Павла Абрамовича (кстати, капитана, провоевавшего все 4 года на фронте, кавалера орденов и медалей, члена партии, директора предприятий пищевой промышленности). После института Ким с женой Аллой работал на новом комбинате в Сумгаите, лишь спустя 15 лет вернулся в Одессу, стал главным инженером теплоналадочного треста региона. В конце 80-х гг. они уехали в Израиль, где и живут благополучно. Я поддерживал с ними дружбу все годы, переписываюсь и поныне.

      Спустя 50 лет мы, академики, установили документально, что из 894 призванных студентов большинство составили русские, немногие украинцы и белорусы, и еще четверо татар, один армянин и один удмурт.    

     Во-вторых, не брали тех, кто был на оккупированной территории, скажем, Мисюра, Гедражко, Женя Лидин, Коля Красноштан, хотя что они могли делать в пользу захватчиков в свои 10-13 лет? Еще не взяли Веню Петухова из-за слабого здоровья – начатки туберкулеза и трех Володей – Шпрингера, Пшенко и Иванова. Первого, как я понимаю, не взяли из-за немецкой фамилии, хотя он был настоящий воронежский русак, а фамилию его прадеду дал помещик в честь своего толкового немца-управляющего. После института он долгие годы работал на Уралмаше, потом был зам.главного энергетика Волгоградского тракторного завода. И умер на этом посту в 1978 г. Не помню, почему отставили Пшенко, возможно, из-за склонности к алкоголизму. Увы, он и тогда был почти настоящий шикер, то есть, пьяница, - накрошит в блюдце хлеба, нальет водки и, улыбаясь,  хлебает чайной ложечкой. Но все же после института он женился, у него появились две симпатичные дочки, он даже стал зам.главного инженера крупной ТЭЦ, но так и умер, не дожив до сорока, умер от цирроза печени.

     А вот с Ивановым произошла обычная в те годы история. Его отец в годы войны был секретарем райкома в Костромской области. В 1944 г., переходя по деревням, он пропал. Наиболее вероятная версия – провалился под лед и утонул в реке. Но особисты поставили вопрос так – а может, он сбежал к немцам! Нелепость этого прёт во все глаза – секретарь райкома, Костромская область, 1944 год!   Но … темное пятно в биографии сына. На всякий случай отставить! А Володя хотел попасть в Академию! Но… как балконом по темени, органам виднее.  Спустя полгода, в так называемый августовский спецнабор попали еще пятеро студентов ОПИ с Мехфака – Гена Озеров, Олег Щербаков, Валя .Мурзин, Иван Скобочкин и Володя Чернышев.

       Все-таки от какой цепочки случайностей зависит судьба человека! Например, то, что произошло со мной. Весной 1947 г. я закончил 8-й класс школы в Николаеве. А уже летом мы вслед за отцом переехали в Одессу. И пошел бы я в 9-й класс. Но однажды папа пришел домой и сообщил, что в Политехническом институте открывают подготовительные курсы. Там за один год пройдут программу 9 и 10 классов, сдадут экзамены и выдадут аттестаты зрелости.   – «Вот пусть сын и идет туда». Мама была не то, чтобы против, но осторожнее, дескать, такая большая нагрузка для подростка. Но отец  сказал, что я учусь отлично, справлюсь. А год выиграть – кто знает, что будет в жизни, такая фора может пригодиться. И меня записали на Подкурсы.

    Вообще-то они были организованы для демобилизованных фронтовиков, чтобы за год помочь им вспомнить или закончить школу, а потом способствовать поступлению в институт. Кроме того. туда поступали ребята-переростки, потерявшие год-два в оккупации или эвакуации. Но и тех и других набралось всего человек десять. А остальные полсотни были благополучные ребята и девчата из одесских семей. Курсы были платные, по 260 рубей в месяц (старыми деньгами, равными, примерно, студенческой стипендии), то есть, недорогие. Руководил ими преподаватель института Марк Наумович Талянкер. Читали курс по некоторым предметам тоже институтские преподаватели. Наиболее ярким из них был физик Лев Федорович Розенберг. Читал он артистически. Потом он же преподавал у нас и в институте на 1-2 курсах. Именно там я подружился с Вадиком Левиным, Кимом Кукулянским, фронтовиком Вацлавом Станевским и многими другими. Вацлав, поляк по национальности, но советский гражданин, сын военного хирурга, был призван в 1942 г. в Польскую дивизию, которой командовал В.Ярузельский. Ее сформировали после того, как проанглийскую армию Андерса отправили в Иран. Он провоевал до Дня Победы, который встретил в Колобжеге, стал польским сержантом, получил несколько наград. Вадик Левин происходил из парадоксальной семьи, но обычной для тех советских времен. Его отец, инженер Давид Левин, был перед войной репрессирован и сослан в Среднюю Азию, где так и прожил до конца 70-х годов. А вот бабушка Вадика по линии матери была старым большевиком со всеми соответствующими политическими привилегиями. Вадика воспитали честным парнем, патриотом, хорошим товарищем. Осенью 1948 г. после землетрясения в Ашхабаде, уничтожившем дотла весь город с его жителями, он выступил с комсомольской инициативой отправить отряды молодежи на восстановление города. а также открыть сбор добровольных пожертвований в помощь пострадавшим. Ему ответили в Горкоме комсомола, что пока этого не нужно. Советское государство само знает, кого куда посылать и имеет достаточно денег для помощи.

     Мы успешно сдали экзамены на аттестат зрелости. Я имел всего одну «четверку» по химии, поэтому сдал на серебряную медаль и стал, как лондонский жених. Получил мне право стать студентом без сдачи вступительных экзаменов. Правда саму медаль мне не выдали, потому что мы сдавали экстерном, не положено, сказали жмоты из гороно, как будто своего отдать было надо. Так я стал студентом Теплофака.

     Так вот не пойди я на Подкурсы, я бы поступил в ОПИ не в 1948, а в 1949 г. А в Академию с Теплофака взяли только набор 1948 г. Так бы я и не попал в военные, а ушел бы в теплотехники. Кем бы я стал – не знаю. Может, так бы и добрался за 30-40 лет работы всего лишь до поста начальника котельного цеха какой-нибудь провинциальной ТЭЦ. А может, стал бы членом-корреспондентом Академии Наук в области термодинамики… Но вы же понимаете, что на свои головы мы тогда уже не имели об этом никакого представления.

    Тем временем в институте начался новый семестр. Наши товарищи вплотную занялись дипломными проектами. А мы трое болтались неприкаянными. Впрочем, Толстоухов пропадал в доме своей невесты Маргуньки. А я и Жора Сыров остались вдвоем. Но каждый день нас навещали Иванов, Пшенко, нередко Шпрингер, Левин, Кукулянский, Мисюра, Саша Гедражко, Сема Финкель, Витя Марьяновский, электрик Леша Прокудин и другие ребята.

    В эти дни они ввели нас в компанию трех девчат, приехавших на практику с Химфака Уральского Политехнического института. Мы нередко заходили к ним в общежитие, ходили в кино, гуляли по морозному городу, вечерами устраивали посиделки и танцы или играли в преферанс, где они были весьма преуспевающими особами. Я таки с первого взгляда потерял голову от одной из них, блондинки по имени Эмма А., серьезной, очень привлекательной девушки со спокойным уральским характером. Володя Иванов завел тесную дружбу с ее подругой Ритой В. Поскольку мы отнимали у девчат немало времени от их практики, но не хотели никому делать в ущерб себе, то с помощью наших товарищей-химиков мы достали им все материалы и им осталось только перекатать производственные отчеты ко всеобщему удовольствию.

    Пришло время их отъезда. Да и мы чувствовали наше приближающееся расставание с институтом, с Одессой. Решено было подумать об выпить и об потанцевать, отметить разлуку в одном из отличных ресторанов города – «Волна». Это был знаменитый в прошлом «Фанкони», возле которого собирались пикейные жилеты И.Ильфа и Е.Петрова, а главное, о нем пелось в известной песне, как появлялся тут

                               Маркёр известный Моня,

                               Об чью спину сломали кий в кафе «Фанкони»,        (в слове «спину» ударение на букву «у» !)

                               Побочный сын Каталижицкой тети Беси,  

                               Известной бандерши в красавице Одессе.

    Собралось нас человек десять ребят и эти три девушки. Спрашивается вопрос – а где набрать деньги?  Мы собрали их вскладчину, из скудных студенческих доходов. Кроме того, я продал свой велосипед за 760 рублей (это была двухмесячная стипендия), а Вадик Левин – плащ за 180 руб. Пшенко загнал какой-то свитер. Да еще Кукулянскому родители подбросили сотни три и Леня Ганшин внес солидную лепту. С девушек мы, конечно же, не взяли ни копейки. Ужин прошел роскошно – закуски, салаты, бризоли на горячее, фрукты, кофе-гляссе, вино для дам, и, разумеется, обилие водки для нас. Много танцевали.  Естественно, играла музыка, маленький оркестрик (слово «джаз» тогда было под запретом). Иногда кто-то из посетителей выходил на сцену, брал скрипку и виртуозно исполнял танец Брамса как себе дома, или наигрывал на пианино нелегальную «Вассиановскую». Ведь в Одессе все местные ребята и девчата с детства обучались игре на этих инструментах. Потому с двойным юмором звучал анекдот: «- Миша, вы таки играете на скрипке?  - Нет. – А ваш брат Боря? – Да. – Что «да»? – Тоже нет.» Иванов заказал оркестру «Полонез» Огинского. Я впервые услышал тогда эту щемящую мелодию. И в тот вечер заказывал ее раз пять, естественно, за плату, пока не возмутились остальные посетители ресторана. С той поры я, услышав «Полонез», так же как и его автор граф Михаил Клеофас, тоже вспоминаю «Прощание с родиной». Ведь Одессу я до сей поры считаю своей второй родиной. И, перефразируя своего любимого поэта Маяковского, могу сказать: «Я хотел бы жить и умереть в Одессе, если б не было такой земли – Москва». Впрочем, об этом чувстве наш знаменитый одессит Леонид Утесов выразился так: «Многие хотели бы  родиться в Одессе, но не всем  это удалось».

     В последующие годы я не раз приезжал в Одессу. Сперва в отпуск, а потом в частые командировки.  А в 2005 г. мы приехали туда просто на небольшую встречу , моя сестра Лина из Питера с сыном Максимом, ее подруга Людмила (вдова Вацлава Станевского) из Москвы с взрослой внучкой и прилетел Ким Кукулянский из Израиля. А в Одессе нас ждали Жора Васильев, проживающий на проспекте академика В.Глушко,  и Саша Толстоухов с женой Маргаритой, Витя Марьяновский.  Мы провели там десять дней, неоднократно отметили  встречу, посетили нескольких прежних друзей, побывали в Университете и Политехническом институте, который сейчас разросся до 20 факультетов, раньше было 4, и занимает целый комплекс на пропекте Т..Шевченко,  съездили в Николаев и Очаков, купались в море, побродили по городу  и остались очень довольны, хотя слезы памяти наворачивались на глаза. Как раз в эти дни в Киеве происходила «оранжевая революция». Между собой боролись сторонники Ющенко, Тимошенко и Януковича. Но в Одессе, такое впечатление, будто никто этих фамилий и не слышал. А что такое? Еще со  времен Котовского бытовал такой анекдот: Одесса, революция. Стук в дверь квартиры. Старая Броха открывает. На пороге два красноармейца.  – Гражданка, мы у вас в окне поставим пулемет . – Ставьте хоть пушку. Но что я скажу людям? У меня взрослая дочь, а из окна стреляют совершенно незнакомые мужчины!». А вот с Кукулянским получилось совсем наоборот. В Израиле шла никогда не утихавшая война с палестинцами. Я не раз спрашивал Кима, Левина и Цукерманов, каково это им? Они ведь живут рядом с Тель-Авивом. Так они говорят, что война – это далеко. Пятьдесят километров! Правда, мобилизована молодежь, включая девушек, их внучки, например; жителям розданы противогазы, кругом указатели – «Убежище». А Ким рассказал анекдот – в его городе Кириат-Оно на супермаркете висит объявление: «Все ушли на фронт. Будем через час». Интересно, как бы мы, москвичи, чувствовали себя, если б война шла  где-нибудь в Подольске или в Мытищах?

       Но вернемся в «Фанкони».  Под мелодию «Полонеза» я вспоминаю прощание с вольной студенческой жизнью, да и с любимой девушкой тоже. Кто знает, обернись бы всё как-то иначе, может быть, мы бы и связали с ней серьезно свои судьбы на всю жизнь. Во всяком случае, мы тогда после ресторана всю ночь бродили по городу, несмотря на мороз, сидели под сводами колоннады Оперного театра, а потом отогревались в зале ожидания Одесского вокзала. На следующий день мы всей компанией проводили свердловчанок на поезд. Потом я целый год переписывался с ней, даже стихи посылал:  

                                                                 Под каштанов одесских сенями

                                                                 Познакомился с ней я едва,

                                                                 Но как тучи по небу осеннему

                                                                 Разметала нас ветер-судьба

    А на прощание я подарил ей свою фотокарточку 6 х 9, где я был изображен в лихо заломленной меховой шапке, этакий юный красавец.  На обороте я написал:

                           Был бы инженером, стану офицером,                           Память об Одессе, днях прошедших вместе,

                           Годы пронесутся, встречи буду ждать.                         Не хочу, чтоб стерли долгие года.

                           Черные ресницы, долго будут сниться,                         И тебе пусть тоже, карточка поможет

                           Золотые волосы буду вспоминать.                                 Про меня далекого вспомнить иногда.

    Спустя год она закончила УПИ, получила назначение на химкомбинат уральского города Сибай. В одном из писем намекнула, не быть ли нам впредь вместе. Но, видно, не созрел я еще для семейных чувств. Был я молод, всего 21 год, не хлебнул жизни, хотя у нас и говорили – если сдал сопромат, то можешь жениться, намекая на трудность этого предмета, который нам читали на 2 и 3 курсах. Только этот афоризм – просто хохма из студен-ческо-преподавательского фольклора. Да и главное, пожалуй, не в том. Просто надо мной довлели условия моей новой судьбы. Ведь переход на военную службу перевернул всю мою жизнь. И эту жизнь надо было начинать сначала, да, да, начинать с начала! Время, время… Уже через год от наших чувств расцвел лишь букет вос-поминаний.   Со временем Эмма вышла замуж, родила сына, развелась. Я разыскал ее спустя 19 лет в Сверд-ловске., куда приехал в командировку.  Мы буквально со слезами и дрогнувшими сердцами вспоминали прежние годы. Вновь я увидал и фотографию с моими стихами. Сходили в ресторан «Малахит» отметить встречу. Потом обменялись парой трогательных писем. И на этом  всё. Жизненные пути наши разошлись еще в 1954 году…  

     Нужно признаться, что в последние два года учебы в институте мое сердце было дотла разбито двумя неудачными влюбленностями. На третьем курсе я познакомился с чудесной студенткой из Иняза. Мы оба понравились друг другу и были несказанно счастливы от взаимного общения. Но когда я вернулся с каникул, оказалось, мой лучший друг Вадик Левин отбил Нелю у меня. Переживал я страшно, но не стал устраивать никаких сцен и бить хвостом по полу. Просто вычеркнул обоих из числа друзей…  Между прочим, после окончания вузов Вадик и Неля поженились и живут счастливо уже более 50 лет. Спустя несколько лет моя обида утихла, я заезжал к ним в Рустави, куда Вадик получил назначение. А когда они возвратились в Одессу, я неоднократно дружески гостевал у них, приезжая в частые командировки. Переписываюсь с ними и по сию пору, они уже несколько лет живут в Израиле со своими детьми и внуками. Интересный факт: Предки Нели приехали при Екатерине Великой в Россию из Дании, служили офицерами. Потом род мельчал. А после революции и вспоминать было опасно о дворянстве. Ее мать была простой работницей, а отец, капитан-лейтенант, погиб в войну. И вот в 1998 г. ее разыскали датские геральдисты и сообщили, что она принадлежит к графскому роду Лаурвиген (это была фамилия ее отца). Даже прислали грамоту,  подписанную королевой Дании о ее титуле графини.   Аристократическая родня приглашала ее с мужем приехать в гости в их замок, но только за свой счет. Конечно, таких денег у них не было. Хотели они эмигрировать туда, но в консульстве ответили, что въезд эмигрантов в Данию крайне ограничен, буквально, несколько человек в год. Так и остались они в Одессе. А потом Вадику удалось разыскать в своем роду бабушку-еврейку и они уехали в Израиль. Кстати, Вадика графом не нарекли – он ведь по крови не Лаурвиген. И он шутливо называет  себя «графинчик». Ну что ж, лучше меньше, чем побольше.

      После этой измены чаша моего терпения лопнула, как говорят в Одессе, и я, очертя голову, бросился с отчаяния ухаживать за весьма знаменитой в ОПИ студенткой химфака Маей Ш. У нее был отличный голос, сопрано, она была лучшей солисткой нашего хора, веселой, общительной, музыкальной, с подвижной тонкой фигуркой и симпатичным личиком,  пол-института были ее поклонниками, но безуспешными. И это ее окружение скептицистски отнеслось и к моим усилиям. Перестань морочить сам себе голову! Но мне все же удалось стать ее другом, а затем между нами завязалась и сердечная симпатия. Мы проводили все вечера вместе, а в утренние часы учебы старались встретиться хоть на пару минут в коридорах института, гуляли по летним Дерибасовской  и Воронцовскому скверу, и по другим   зимним улицам, например, им. Франца Меринга или Пастера, я провожал ее домой после учебы, а иногда и заходил к ней, в их крохотную комнатенку, называемую квартирой, где мы грелись у печки-буржуйки, и я из фасона, как какой нестинар, брал горящий уголек пальцами и прикуривал от него свой «Беломор».  Постоянно мы были вместе на репетициях хора. Кстати, я поступил туда и сам, вскоре войдя в его элиту. Справляли мы вместе праздники и студенческие вечеринки. Фотографий я наснимал целый альбом. Но женское сердце коварно. Вы смеетесь с меня? Ну так возьмите себя за всё ваше внимание. Прошел год, и Маю покорил солист хора Толик В., красивый чудак с черной курчавой шевелюрой, студент Мехфака. (Чудак, чудачка в Одессе -  это не какое-то обвинение в непривычной оригинальности, а просто так называют лиц мужского или женского пола). Ах, как они пели парой! Особенно, например, дуэт Стеллы и Янко из «Веселого ветра» И.Дунаевского! Фактически они прямо на сцене объяснялись друг другу в любви. Я страдал безумно. Но, оканчивая институт, Мая имела позволить себе, чтобы выйти замуж за своего старого друга Сеню Ц., кстати, руководителя институтского ансамбля. Они получили назначение в Харьков. Она работала химиком, он, как механик-литейщик,  с годами стал зам.директора крупного оборонного завода. Лишь  буквально в 2000-м году им разрешили уехать в Израиль, где у них давно живет дочь-вдова и внуки. И с ними, Маей и Сеней,  я тоже переписываюсь по-дружески и сейчас.

    Итак, три серьезных сердечных удара за три года! Вай- вэй! Не много ли?  Ладно, не буду вам докучать этих глупостей. Ша!

    После «Фанкони» потянулись однообразные дни ожидания отправки в Москву. Все серьезно работали над дипломными проектами, мы же были уже отрезанными ломтями, хотя по-прежнему собиралась старая компания в полуподвале у Сырова. Целыми вечерами, а то и ночами, резались в преферанс, и никаких гвоздей с шифером, пили много чаю и немного водки, закусывая голодным рационом – дешевой колбасой «собачья радость» и батоном хлеба. Днем ходили в институт обедать. Быстро проглатывали водичку с пшеном на первое и хлеб-соль на второе. В меню это блюдо называлось «котлеты по домашнему». Ни в отделе кадров, ни в деканате ничего нам сообщить не могли. Ждите! Что значит где? Азохен вэй, ну что вы кипятитесь, как агицин паровоз? Государство само знает за вас, когда надо. Иногда мы заглядывали в общежитие, где нас встречали, как и положено рекрутов – со стаканами. У меня создалось осязаемое ощущение, что на нас в институте смотрят не как на конкретно, материально существующих людей, а как на неких духов, призраков (слово «виртуальный» тогда еще никто не придумал, даже в Одессе), которых на самом-то деле уже нет, а остались лишь воображаемые образы. Странное чувство, но иначе описать его я не могу. Мы существовали уже отдельно от остальных.  Как-то раз нас встретил наш соученик с Мехфака Боря Гуревич, записной юморист с приятелем Додиком и тот начал нас пытать: «- Я слышал, вы уже идете в армию? – Почти. – А что вы сейчас делаете?  - Ничего. – Таки совсем ничего? Боря, так я им завидую, это же отличное занятие! – Додик, ты так думаешь? Но зато ты знаешь, какая у них на этом занятии конкуренция?»    

       3 марта 1953 г. дома по радио я услышал сообщение о тяжелой болезни, постигшей Сталина. Сразу тревога зашла во все души. Только и разговоров было, что о нем. Мы с Кукулянским заглянули к знакомым медичкам Зине Горвиц и Даше Ходаковской и получили подробное разъяснение, что такое «чейн-стоксово дыхание», о котором сообщалось в сводках. Поняли, что дело плохо. Встречаясь, люди потихоньку качали головами, боясь произнести роковые слова – не выживет. Причем, боялись не потому, чтобы кто-то не донес, а в самом деле не могли себе представить всего ужаса такого исхода.  Впрочем, на Сабанеевом мосту какой-то человек спрашивал у киоскера газету «Правду», «Известия» , «Радянську Украiну» или «Черноморскую коммуну». Но, просмотрев первую страницу возвращал газету обратно: - Нет, всё не то.  – Что не то? Чего вы себе ищете? -  спросил продавец.  – Некролог, - отвечал чудак. – Так их печатают на последней странице. – Этот напечатают на первой! 

    На улицах Одессы творилось нечто небывалое, какого не видали еще от бабушек. Стоял мороз градусов 10, но ветер с моря гнал сырой туман, из которого лил дождь. Наступило такое обледенение, которого я дотоле не видывал. Все тротуары и мостовые превратились не то что в каток, а в какое-то полированное пространство без трения. На ветвях деревьев, троллейбусных и трамвайных проводах намерзал лед толщиной в руку, ломая древесину и обрывая металл. К нам, к Сырову, еле добрался Иванов, он трижды падал по дороге, а последнюю сотню метров, где шел небольшой подъем, полз на карачках.   

     Утром 5 марта радиорепродуктор умолк. Оборвались провода. Но повалил липкий снег, ходить стало проще. А потом к нам ворвались Ким Кукулянский и Саша Гедражко – слушайте сюда! - и сообщили, что Сталин умер. – Кто вам сказал этих глупостей? - Передавали по радио. Не сговариваясь, мы двинулись в институт. Здесь уже собрались сотни студентов и преподавателей на стихийный митинг. Сперва выступили официальные лица – зам.директора, секретарь парткома, а потом говорили остальные. Причем говорили не по бумажке, а от души, выражая скорбь по поводу кончины великого и любимого вождя. Многие плакали. Особенно запомнилось выступление нашего декана Костенко. Мелко суча рукой и поминутно протирая золоченые очки, он перечислил все заслуги товарища Сталина – сталинская коллективизация, сталинские пятилетки, Сталинская Конституция, сверхдальние полеты сталинских соколов, разгром фашистов на Волге под городом, носящим имя Сталина, десять сталинских ударов в Великой Отечественной войне, сталинский план преобразования природы, великие сталинские стройки коммунизма – Волго-Дон и новые ГЭС, Сталинская борьба за мир во всем мире, Сталинские премии выдающимся передовикам и сталинские премии мира. Даже сталинские стипендии в институтах. Всё лучшее, что было создано в нашей стране, что было в нашей жизни, связано с именем Сталина! Как много он сделал для советского народа, да и для всего прогрессивного человечества. Я стоял в дверях битком набитого зала и думал, впервые собрав вместе все вехи нашей истории, о которых так красочно говорил декан. Действительно, ведь все лучшее, все великое носит имя Сталина, потому что предложено и разработано им. Какой же гениальный человек покинул нас! Как же мы теперь будем жить без него? Разве найдется ему замена?

    Иное тогда не приходило в голову мне, как и большинству советских людей. И понадобились годы и десятилетия обнародования правды, чтобы мы поняли, наконец, (да и то не все), что это мы сами давали сталинское имя тому, что творили наши руки и что придумывали наши мозги. Что это и был культ, созданный нами вокруг его имени. И никому тогда в голову не мог придти  вопрос – а что, за годы между двумя мировыми войнами другие страны мира разве не увеличили во много раз свою индустрию, не добились успехов в науке, в сельском хозяйстве, строительстве, не внедрили в жизнь народа новые блага, не победили в войне, наконец? Интересно, а каких высот к 1940-му году достигла бы Россия, оставаясь монархией, или продвигаясь по пути буржуазной республики после февральской революции 1917 года?  Правда, история не знает сослагательных наклонений. А роман Вас.Аксенова «Остров Крым» не может служить научным пособием. Но вот в 1918 г. с одной линии стартовали два государства – Россия и Финляндия. Причем у финнов и природа суровая, и полезных ископаемых нет, и … А кто какого достиг уровня – судите сами. Во всяком случае, в этом свете достижения ста-линских планов индустриализации и коллективизации восторга вызвать не могут. Но это сейчас, спустя полвека, мы стали сильно умными, а тогда… Да что говорить об этом! Не смею вас более докучать своими догадками.

      К месту: у нас в институте тоже был один Сталинский стипендиат – Лексей Вукович, серб по национальности, высокий, рослый, светловолосый, красивый, с крупным носом. Он был член партии, участник войны, орденоносец, старше нас на один курс, тоже теплотехник, но по годам старше на семь лет – знаменитый 1924 год. Года три подряд был секретарем Комитета комсомола института, активный, умеющий поднять массы молодежи, ее вожак и любимец, политически принципиальный по тем временам, но, в то же время, душевный и человечный, враг формализма. Характерен один такой пример. Пятикурсница Химфака Тома Шац, довольно благонамеренная девица, забеременела и не стала сознаваться от кого, но ребенка решила оставить. Уж как ее только не склоняли наши ортодоксы, и преподаватели, и студенты – исключить из комсомола, выгнать из института, немедленно выставить из общежития! Но Лексея на хап-геволт не возьмешь! На заседании Комитета Лексей обозвал всех бездушными формалистами. Как не стыдно! Что вы начинаете гнать перед ней такую ерунду? Тома родила ребенка, нового советского гражданина, а вы ее так! Она что, занималась что ли публичным развратом на Воронцовской площади? Ну, так получилось. Наоборот, мы должны ей помочь и институт окончить, и ребенка вырастить! Многие приветствовали такую позицию Вуковича, и я в том числе. Правда, были и у него тогдашние официальные перегибы. Так однажды на институтском вечере отдыха в ОПИ моя сестра и ее закадычная подруга Люда стали танцевать «Линду». Так Вукович обрушился на них, требуя даже вывести их из зала за пропаганду буржуазных нравов Запада.. Лишь узнав, что это моя сестра, «амнистировал» их.  Что делать, спустя 10-12 лет юношей исключали из комсомола за длинные волосы и узкие брюки.  Вы что, думаете, что это я пену гоню?  Нет, это правда, вы имеете себе такого представить? Между прочим, учиться он должен был только на «отлично». Попробуй это сочетать с колоссальной общественной работой! Сменивший его Володя Кривенко, тоже фронтовик, был формалист и даже зануда. Огонька и задора в нем уже не было.  А потому и комсомольская работа пошла хуже, снизился энтузиазм. После защиты диплома с отличием Вукович был направлен секретарем райкома комсомола в Одессе. В последующем я с ним встретился еще раз уже лет через 25, когда посетил  новый комплекс ОПИ. Лексей стал деканом Теплоэнергетического факультета, кандидатом наук, доцентом. Наша встреча была весьма дружеской. Потом однажды он зашел ко мне в гости в Москве. Скончался он в в 1992 году.   

      Траурный митинг кончился принятием блестяще зачитанной тем же Вуковичем обширной телеграммы в адрес Политбюро ЦК КПСС и Советского Правительства с заверением, что коллектив преподавателей, сотрудников и студентов ОПИ, коммунисты, комсомольцы и беспартийные поддерживают в этот скорбный час сталинское Политбюро ЦК, еще теснее сплотятся вокруг него, еще активнее будут строить коммунистическое общество под руководством ленинско-сталинской партии.

                                                           Нас вырастил Сталин на верность народу,

                                                           На труд и на подвиги нас вдохновил.

    И опять многие плакали. Умер не человек, а некий бог, который был нам главной надеждой и любовью в жизни. Он был для нас так же естественен, как кислород в воздухе. И вот нет кислорода – чем будут дышать люди? С малых лет мы привыкли слышать рядом два имени – Ленин и Сталин. А с годами  Иосиф Виссарионович все более выходил на передний план. Сталин высоко поднял знамя  Ленина, продолжил и умножил его дело. Он героически воевал в гражданскую войну. Он разоблачил и уничтожил шпионов и агентов мирового империализма Троцкого, Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова, Тухачевского, Блюхера и их приспешников, или раскрыл предательскую сущность таких врагов, как тот же Тито, кровавый палач югославского народа! Сталин ликвидировал изменнический класс кулачества, превратил нищую лапотную Россию в мировую высокоразвитую державу. Мы почти догнали самые развитые мировые державы по производству стали, чугуна, нефти, угля, электроэнергии. Он разгромил коричневую чуму века – фашизм и спас от него человечество. Он обеспечил многим народам возможность идти вперед по пути исторического расцвета социализма. Великая сталинская дружба сцементировала навеки многочисленные нации и народности Советского Союза. Небывало расцвели наука, культура, искусство, литература. Кстати, не было ни одной песни, где не упоминалось имя вождя и учителя. Даже в лирической колыбельной («Спи мой воробышек»), которую исполнял наш хор, и то были слова, которые пела мать своему младенцу: «Даст тебе силу, дорогу укажет Сталин своею рукой». А уж в официальных песнях были целые строфы кантат, прославляющих  гениального отца народов.

                                                      Сталин наша слава боевая, Сталин нашей юности полет,

                                                      С песнями борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет.

      Столь же великим корифеем марксистской науки являлся тот же Иосиф Виссарионович, развивший ее для условий построения социализма в одной отдельно взятой стране. Фронтовики вспоминали, как шли в атаку с его именем на опаленных устах. Это сейчас многие из них любят утверждать – с каким там Сталиным? С матюками мы атаковали! Возможно, они и правы. Но что-то сейчас много появилось и тех, кто заявляет, что они и в 30-е, и в 40-е, и в 50-е годы чуть ли не на площадях кричали публично проклятия «кровавому Йоське!» Возможно, кое-кто и кричал, да только потихоньку, запершись в уголке, чтоб не дай бог, не только соседи, но и жена не услыхала. Так что не давите на  ваш акцент. Остальные молились на этого новоявленного спасителя. Обвинять нас в том нечего, нам ведь день-ночь твердили, что все лучшее в стране сделано им. Кабы не Сталин, стали бы мы рабами империалистов, а то и вовсе жертвами фашистов. Неужели кто-то имеет помыслить иначе? Но и нам нечего хвастать своим фантастическим противодействием. Не было того в нашем сознании тогда.

                                                                    Мы так Вам верили, товарищ Сталин,

                                                                    Как, может быть, не верили себе.

    Например, верхом лицемерия я считаю неоднократного лауреата Сталинской премии, орденоносца, писателя с миллионными тиражами, Героя Соцтруда, даже автора Государственного гимна – Сергея Михалкова. Я сам слы-шал, как он заявил по телевизору, что в годы  СССР ему не давала дышать душная атмосфера советской власти. По-моему, это рекорд продажи своей совести!  

    Были, повторяю, и такие, что втихаря критиковали вождя, даже ненавидели его. Но сколько их осталось? Ведь все, кто так думал, а тем более говорил, были расстреляны или гибли за колючей проволокой. На историческую арену вышло поколение людей, которые не испытали сталинских репрессий, более того, получили от его режима образование, достойную работу, жилье, улучшение жизненных условий. Так чего им выступать против вождя? Тем более, что с малых лет им четко разграничивали пространство – вот это хорошее всё сделано под сталинским руководством, а вот это плохое – это враги, которых надо уничтожать, если они не сдаются. Юные пионеры хором кричали: «Всегда готов!» Про ВЛКСМ пелось в песне: «Партия сказала – надо! Комсомол ответил – есть!». Нам, комсомольцам, это за пару пустяков. Причем так думал не только я, зеленый юноша, а сотни миллионов советских людей. А таких имен, как Николай Вавилов или поэт Мандельштам мы просто не знали и не слышали. Да и почти никто не знал, что свои гениальные конструкции паровых котлов Рамзин, ракет – Королев, самолетов – Поликарпов и Туполев, танка Т-34 – Кошкин, «катюш» - Лангемак создавали в тюремных «шарашках», что сидели за проволокой гордость народа Лидия Русланова, будущий академик Лихачев, будущий маршал Рокоссовский, будущий столп литературы Солженицын, талантливые киноактеры Жженов и Дикий,  жена героя Северного полюса наркома П.Ширшова, известная киноактриса, впрочем, как и жены ближайших преданнейших соратников Сталина - Ворошилова, Калинина, Молотова, Поскребышева, уж куда дальше! И многие, многие другие. Не зря, наверное, в Библии несколько тысяч лет назад сказано было – не сотвори себе кумира! Так что перестаньте сказать за этого вашего Сталина!

     В нашей семье, несмотря на служебное положение отца, у родителей, дедов, дядьев никогда не было проведения какой-то казенной большевистской идеологии. У нас не красовались портреты Сталина. Правда, у отца в домашнем кабинете висел портрет Ф.Э.Дзержинского, но это по должности. Никогда никто с нами не занимался идеологическими беседами, прославляющими Сталина и его соратников и партию большевиков.  Конечно, нам с сестрой покупали детские книжки про Володю Ульянова - Ленина, Куйбышева, Сережу Кострикова - Кирова, Фрунзе, про революцию и про борьбу с белыми, про Чапаева и Щорса, про Павлика Морозова, Мальчиша-Кибальчиша и т.д., показывали соответствующие фильмы.  И конечно, мы понемногу впитывали любовное отношение к советской власти и это становилось нашим органическим состоянием.  Вместе с тем, мои дядья отличались высказываниями некоторых вольнодумных идей. Да и отец даже выписывал не только официальную прессу – «Правду», «Известия», местную областную газету, но и такие «сомнительные» издания, как «Литературная газета» и «Советский спорт», журналы «Новый мир» и «Огонек». Иногда приносил домой книги, которые были изъяты из общего обращения, например, «Золото», но не Бориса Полевого, а о преступной мафии, расхищающей народные богатства и беззубости нашей милиции. Возможно, он читал эту книгу по долгу службы, но он и мне разрешил прочитать этот роман. Никогда и ни в чем он не противодействовал своему шурину дяде Коле, читавшему нам вслух стихи не только Ахматовой, но даже Мережковского или Зинаиды Гиппиус. А национальный вопрос? До сих пор среди окружающих меня товарищей немало антисемитов, ярых и скрытых. Дескать, вот побьем евреев (Они выражаются резче:  Бей ж…, спасай Россию!) и наступит благая жизнь! Среди наших с сестрой юношеских школьных и институтских друзей, именно друзей, а не просто однокашников, были не только русские и украинцы, но и чистокровные евреи: - Вика Зельцер, Зина Горвиц, Роза Ямпольская, Юня Коган, а позднее, уже в Грозном, Дима Гительзон. Я уж не говорю об Одессе – Ким Кукулянский, Игорь Кацнельсон, Сёма Лернер, Мила Фридман, Софа Кац и Софа Задунайская, Эдик Птичкин, Витя Марьяновский, Саша Школьник, Шурик Лидерман, Игорь Товбис, Марик Менакер и другие. И никогда не было каких-либо нареканий со стороны папы и мамы по поводу этой дружбы и частых посещений ими нашего дома.

     Между прочим, в семье совершенно отсутствовал религиозный вопрос. Отец,  дед Михаил и дядя Анатолий были члены партии. Бабушка, жена пролетария, как-то отошла от веры, она не ходила в церковь даже тайком, не носила крестик, не святила куличи, не молилась, да дома и не было ни одной иконы, ни одного образка. Правда, на Майский праздник дома пекли кулич и делали творожную пасху, но это было из области кулинарии, их не святили. Вместе с тем, не было никаких слов и выступлений против церкви, никакого воинствующего безбожничества, и храмовые колокола никто не разбивал и иконы не рубил. А на мир мы смотрели глазами материалистических реалистов.

    Я не исследую эпоху Сталина. Я пишу о себе, моей семье и моих ближайших товарищах. Именно так мы тогда всё ощущали и так вели себя. И понадобились годы потрясений, чтобы мы познали истину и перевели на нее свое сознание. И с натугой и кровью вырывали мы из своего сердца то зло и обман, которые нам туда насаждали десятилетиями. Кстати, умению глубоко и объективно, опираясь на факты, анализировать события и саму жизнь, меня в немалой мере научил дядя Коля, развил во мне эту способность до высокого уровня, за что я ему весьма благодарен. Ну, а то, что сейчас еще остались среди моих товарищей такие, что все молятся на поверженного и разоблаченного кумира – это, на минуточку себе, их беда и их вина. Не всем дано осознать и размыслить, что правду надо отличать ото лжи и вовремя от этой лжи  очиститься.

    В тот скорбный день ночевал я дома. Мы собрались у соседей, у студента Консервного института Толи Компанейца, там был его приятель Витя Чепурненко и другие ребята. Мы жадно ловили каждое слово из динамика радио и потом под непрерывные звуки траурной музыки с волненьем обсуждали, как же теперь выживет страна? Ведь Сталина заменить некому. Впрочем, этот вопрос и этот ответ поднимают и сейчас. Вот если б появился новый Сталин, то… Вот как крепко вбили в наши мозги веру в гениального царя-правителя. Даже 50 лет исторических переворотов не образумили, таки нет

    И ой, как сказать, мы в тот вечер с большим воодушевлением приняли Постановление ЦК и Совмина о назначении коллективного руководства страны – Председателем Совета Министров Г.М. Маленкова, Председателем Президиума Верховного Совета К.Е.Ворошилова, Министром иностранных дел Молотова В.М., Военным Министром Маршала Булганина Н.А., Министром госбезопасности Берия Л.П. тоже Маршала, Первым Секретарем ЦК КПСС Н.С.Хрущева и остальных сталинских соратников, включая А.И.Микояна, Л.М.Кагановича, Н.М.Шверника – всех тех, кого мы привыкли с детства видеть на портретах рядом с портретом Сталина или вместе на трибуне мавзолея. Впервые тогда передали песню:

                                                                                Партия - наша надежда и сила,

                                                                                Партия – наш рулевой.

     Ее могучие ноты ободряли наши обеспокоенные сердца. Что ж, будем посмотреть. Теперь СССР не пропадет! А по радио беспрерывно играли надрывные траурные мелодии Бетховена, Шопена и «Песни без слов» Мендельсона, от которых слезы наворачивались на глаза. Объявили, что похороны И.В.Сталина пройдут 8 марта.

    Я, Сыров и Толстоухов, чувствуя свой долг перед страной в такие суровые дни, сходили в Воднотранспортный райвоенкомат города узнать, нет ли вызова в Москву. Но сам военком, полковник Шейкин, Герой Советского Союза, один из известных участников обороны Одессы в 1941 г., ответил, что где он тот вызов? Пока никаких указаний нет. А потому – сидеть и ждать!  

     И вдруг под вечер 7 марта к дому Сырова подъехал «ГАЗ-Виллис» и у нас появился знакомый нам подполковник, заместитель Шейкина. Всё! Свершилось! Из Москвы пришел приказ немедленно отправить нас в столицу. Поезд отходит завтра утром. Вот билеты, командировочные предписания, небольшие деньги на дорогу. Подполковник даже хотел увезти нас  на ночь в военкомат. Чувствовалось, они там очень переживали, не сбежим ли мы в эту ночь. Перестаньте сказать, наши уговоры не действовали. И что мы с этого будем иметь? Ночевать в военкомате? А оно нам надо? Тогда я дал офицеру честное комсомольское слово, как недавний секретарь комсомольского бюро факультета, что беру на себя всю ответственность и завтра мы все трое явимся на вокзал. Бедный подполковник  колебался. Еще бы! Приказ о нашем зачислении в Советскую Армию подписан еще самим Сталиным! А вдруг… Пролетит, как фанера над Парижем! Но мы же не собираемся делать форшмак из его нервов! Наконец,  он решился, заявил, что утром заедет за нами на машине, и уехал. Готовьтесь!  Мы сидели недвижимо минут пять, в открытую дверь полуподвала врывались клубы пара с улицы. «- Саша, закрой дверь, - сказал, наконец, Жора Сыров, - на улице все-таки минус десять.  – Саша Гедражко ответил ему чисто по-одесски:  - И ты думаешь там от этого станет теплее?»

      Мы побежали прощаться. Саня укатил к своей Маргуньке, а мы с Жорой отправились в «Последний табор», так мы называли подвал, где жили наши друзья Володя Шпрингер и Алеша Прокудин с Электрофака. Потом пошли в общежитие. Тут нас встретили Пшенко с Ивановым и мы поддали с ними и остальными в последний раз. Я отправился домой, но отдыхать не удалось. Явились Кукулянский, Гедражко, Ганшин, сверху спустились Толик со своей матушкой глуховатой Лидией Артемовной и Виктор. Посидели с ними и с хозяевами вместе, распили посошок на дорогу, еще раз обсудили смерть вождя. Все свои вещи я давно отправил в Грозный и собрать мелочь в чемоданчик не составило труда. Что, правда, я плохо сделал – это сжег свой журнал-дневник, который вел на английском языке, и другие памятные бумаги. Они бы пригодились потом. Рано утром расцеловался с хозяевами. Тут уж Валентина Ивановна всплакнула по-настоящему. Они хотели проводить меня на вокзал, но я сказал, что незачем, будет машина из военкомата. Николай Федорович и Валентина Ивановна проводили меня до трамвайной обстановки. Хозяйка сунула мне на дорогу горячие пирожки. Как писал Ал.Твардовский:                              Всех, кого взяла война, каждого солдата,

                                                           Провожала хоть одна женщина когда-то…       

     Так я расстался с душевными людьми, у которых прожил 4 года. В 1975 г., будучи в командировке в Одессе, я зашел к Мирошкиным. Николай Федорович уже умер, он любил выпивать, но на всю эту радость здоровья не хватило, Валентина Ивановна совсем постарела и потеряла слух. Но мы посидели с часок, попили чайку, пришла и Лидия Артемовна. Сам Толя Компанеец по окончании Холодильного факультета Консервного института обосновался в Киеве. Вспомнили всех, рассказал им о себе, о сестре Лине.

     Утром подполковник заехал за нами на «Виллисе». Теперь-то я понимаю, как они, бедняги, волновались, обеспечивая выполнение приказа. Наконец, он сделал нам красиво: усадил нас в купейный вагон и долго стоял на платформе, пока поезд не отошел с километр от вокзала и миновал Чумку и Люстдорфскую дорогу. Не подвели мы его. А на перроне громко рыдала старая одесситка. К ней подошел дежурный в традиционной красной фуражке: «- Уважаемая, что случилось? – Боже мой, я опоздала на поезд! - На много? - На две минуты. – Мадам! А кричите вы так, как будто на два часа.»

     Все пассажиры толпились в коридоре. По поездному радио передавали траурные мелодии, сжимающие сердце, и репортажи с похорон. Подробно рассказывали, как сталинские соратники вынесли гроб из Колонного зала, установили на лафет. На Красной площади состоялся митинг. Уж как хвалили вождя его сподвижники! Нет, или вы себе уже можете такое представить? Кстати, потом мы изучали эти речи в курсе марксо-ленинской подготовки. Потом гроб занесли в Мавзолей. В это время, в 11.55 наш поезд остановился посреди заснеженной степи и загудел. Гудки давали все паровозы страны, все фабрики, все заводы. Гудели пять минут, стоял весь транспорт. Все молча курили в коридоре, опять были слезы на глазах. Похороны завершились. Заиграли гимн. Поезд тронулся с места. «Ну, пойдем, надо помянуть Иосифа Виссарионовича» - пригласил Толстоухов. И, скажу за всех  купе, как и в нашем уже, зазвенели стаканы, забулькала водка. Самый цимес. Советская страна вступала в новую историческую эпоху

      На этом, считай, закончилась моя гражданская жизнь и через сутки началась жизнь военная, длившаяся более 30 лет., впрочем, и последующие десятилетия тоже. Об этом будут повествовать последующие главы.

                              

                                   II. Академия.

 Может возникнуть вопрос – а для чего я так подробно расписал

последние институтские месяцы, а не начал сразу с приезда в

Академию?  А что такое? Так это ясно даже невооруженным

глазом. Да для того, чтобы показать, какой жизнью мы жили до

армии, к чему готовились, о чем мечтали, как видели себя в будущем.

И, я вас умоляю,  всё вдруг резко переломилось, круто перевернулось на все 16 румбов. Чтобы показать наши чувства,

возникшие, когда нас вырвали из одной жизни и, не спрашивая,бросили в другую. Показать, что мы потеряли и что  мы  

приобрели. Итак, продолжим хоть раз в жизни сказать чего-то

умного. 

    В Москву Сыров, Толстоухов и я прибыли утром 9 марта. Решили

сперва заскочить на полчасика в Академию, отметиться в прибытии, а

потом поехать к сашиной тетке, на Бауманскую.

    Ан нет! Наивные мысли. Едва мы сунули нос в бюро пропусков в

Китайском проезде, как нас тут же чуть не за руки схватил специльно дежуривший офицер и сразу повел  в здание. Нас сверили с какими-то списками, проверили и отобрали паспорта и проездные документы с предписаниями, потом подвалами повели на вещевой склад, где выдали целую кучу военного обмундирования – хлопчатобумажные гимнастерки и шаровары-галифе, ремень, хромовые сапоги, белье, портянки, бушлат, ушанку, перчатки и велели переодеться. Желающие могли помыться под душем. Чемоданы и студенческую одежду велели сдать в камеру хранения.

     Поселили нас в Суворовском зале – обширном помещении со сводчатыми потолками и боковыми приделами. В царские времена тут была церковь. Сейчас же здесь стояли двухярусные койки и тумбочки, и уже проживало сотни три таких призывников, как и мы, в новеньких гимнастерках. Большинство из них уже сияло первозданными серебряными погонами с двумя лейтенантскими звездочками и артиллерийскими эмблемами. И мы поняли, что за Одессу пора забыть. Это Москва. А она слезам не верит. Это армия. 

    Постоянно, по несколько раз на день, прибывали всё новые и новые призывники. Кругом царила суета – застилали кровати, подшивали подворотнички к гимнастеркам, гладили брюки, стоя в очереди за утюгом, прилаживали погоны, доводили асидолом пуговицы до золотого блеска, начищали сапоги в отведенных местах, заполняли тумбочки туалетной мелочью. Ходили принимать душ, курили в курилках, судача о происшедшем и знакомясь друг с другом, образуя землячества по институтам, писали письма родным или любимым девушкам, играли в домино или карманные шахматы, в одном углу уже кто-то тренькал на гитаре, собрав вокруг себя десятка два слушателей.   Я сразу вспомнил нелюбимые мной пионерские лагеря, где юный человечек переставал быть индивидуумом, надев на себя белую рубашечку и алый галстук, а становился частицей, деталью отлично отлаженного механизма в лице пионеротряда. Так было и здесь. Правда, среди всей массы выделялся некий процент тех, кто как-то сразу почувствовал  себя в своей тарелке, кто с оптимизмом исполнял все военно-житейские обязанности. А вот я чувствовал себя каким-то сиротой, заброшенным в незнакомый мир. Может, это было еще потому, что нас пока здесь было всего трое, а остальные прибывали целыми группами и курсами. То есть, они оставались в своей среде, не то что мы, одиночки.

      Единственное, что бросилось в глаза, офицеры из администрации Академии, занимавшиеся нашей организацией, не орали всякие повелительные команды «Стройся!» или «Смирно!», а деликатно приглашали пройти туда-то, разобраться в одну шеренгу или, наоборот, сесть и выслушать указания. Сразу было видно, что мы не солдаты или курсанты, а уже офицеры. Нас определили по потокам – курсам. Таковых было шесть. Курсы разбили по отделениям, по 25 человек в каждом. Разбивка шла по специализациям – радиоуправленцы, прибористы, механики (и теплотехники). Поэтому, в основном, вместе попадали студенты одного вуза или факультета, знавшие друг друга. Из таких крупных вузов, как, например, МАИ, МЭИ, Ленинградский, Харьковский и Киевский политехнические, Куйбышевский индустриальный было призвано по несколько десятков человек. Из других – по 10-15. А нас из Одессы было всего пятеро, землячество наше было невелико. Всего же прибыло из 17 институтов 500 человек. Каждым потоком командовал начальник курса, этакая «классная дама» в звании полковника или подполковника, с академическим значком и рядом орденских планок на кителе. Интересная фигура. Почему-то в институтах такие не требуются. Ну, я не беру училища, где юных курсантов надо действительно воспитывать, и там есть командиры взводов и рот. А вот зачем такая персона для офицеров, пробившихся с большим желанием и трудом в Академию? Их что, тоже нужно держать в шорах? Да они же твердые и преданные стране и воинской дисциплине личности в званиях капитанов и майоров, не то, что эти вольнодумцы студенты. Тем не менее… Кадровые офицеры локтями и зубами прорывались в Академию сквозь бесчисленные цедила конкурсных комиссий, корпели ночами над учебниками для сдачи отборочных экзаменов в частях и округах. Сразу вспоминается капитан Николаев из повести А.Куприна «Поединок», с тех пор мало что изменилось в этом направлении. И они дорожили своим учебным местом в Академии, хотя учебные дисциплины, технические и научные, зачастую для многих были tabula rasa.  

    Мы попали в курс «В», начальником которого был подполковник Семенов Владимир Васильевич. Это был человек достаточно эрудированный, даже интеллигентный и в меру демократичный. Он понимал нашу психологию и хотя был принципиально требователен, но делал это за счет своего авторитета старшего товарища и понимающего нас человека. Мы уважали его. Между прочим, не все начальники курсов были таковы, среди них была и парочка горлохватов. Семенов достойно провел нас за 16 месяцев через все рифы академической службы, получил чин полковника и ушел в порученцы к генералу армии Соколову С.Л. Там он получил звание генерал-майора. Некоторые наши ребята бывали у него в гостях в последующие годы. Говорят, он скончался в начале 90-х гг. Сам Семенов всегда был аккуратен, подтянут, отутюжен, являя нам пример, никогда не повышал голос. Худоба его щек говорила о каких-то болезнях желудочного тракта, но он ни дня не пропустил по болезни.

    На других курсах начальниками были Лошманов, полный человек, тоже с отзывчивым характером, страдавший экземой рук, а потому всегда ходивший в перчатках. Подполковник Крылов после мучений с нами перешел в Войска ПВО и командовал зенитным ракетным полком, дислоцированным на Ленинградском шоссе. Служа в дальнейшем тоже в ВПВО, я приезжал проверять технику его полка и он с гордостью представлял меня своим офицерам, как достойного выпускника Академии из числа тех, что и он вырастил тоже. А вот подполковник Рогов был типичный службист, любитель поорать, покомандовать, но в общем-то незлопамятный начальник. Еще помню фамилии подполковников Орехова и Грызлова И.А..   

    Сейчас, с вершины десятилетий, я восхищаюсь мужеством и трудолюбием наших начальников курсов. Ведь под их начало пришли, вернее, были приведены, молодые люди, уже ощущавшие себя на пороге самостоятельности, к тому же не очень-то рвавшиеся к военной карьере. Вдобавок, по сравнению с рабочими или госслужащими студенты всегда отличались вольномыслием и скептическим критицизмом. Они нередко ставили в тупик своих начальников, оспаривая неколебимые для военных установления.

    Нам внушали, что мы теперь офицеры, стоим на службе у государства. Нужен отказ от своих студенческих «я», требуется беззаветное, до самоотречения, служение Родине. Любой приказ начальника должен рассматриваться, как приказ Родины, партии, правительства. Разумеется, без этого принципа невозможна никакая армия. Только не надо забывать, что на офицерскую службу, по большей части,  люди идут добровольно, пишут рапорты о приеме в училище, обязуясь всю жизнь подчиняться уставам и командирам. Идут те, кому нравится командовать подвластными ему подчиненными и нравится подчиняться – пусть, де, начальник за тебя решает все проблемы, а мое дело выполнять его приказы У нас же, повторяю, подобных настроений не было. Поэтому беспрекословную армейскую требовательность мы ощущали не как осознанную необходимость, а как насилие над собой.  

    Правда, отмечу, что некоторые военные ритуалы нам нравились. Например,  команда «Товарищи офицеры!», подаваемая вместо прежней команды «Смирно!» У большинства из нас она вызывала чувство гордой причастности к некоей корпорации мужественных и выделенных государством людей. Мы сразу чувствовали, что принадлежим к элитарной части общества, становимся сродни Денису Давыдову, генералу Скобелеву или командарму Чуйкову. Наверное, проявляемый здесь и в иных случаях романтизм (а нам ведь и всего-то было по 23 года!) в определенной мере позволял  нам легче переносить свалившиеся на нас тяготы военных обязанностей.

    Возглавлял наш спецнабор полковник Предко И.К. (или Прядко). Вот это уж был солдафонский начальник, который и в обычном-то разговоре не мог не подпустить металла командирских ноток, произнося любые фразы с закругленными на концах раскатистыми ударениями, будто на плацу командовал. Особо высоким интеллектом он не отличался, любил снимать стружку. Он считал, что хотя мы уже офицеры, но в военной службе еще зеленые юнцы. Поэтому нас нужно держать в строгих шорах. Систематически он выставлял на всеобщее собрание офицеров тех, кто грубо нарушил дисциплину, в частности, вернее, самое главное, тех, кто в городе напился пьян, учинил дебош и попал в руки патрулей.

    Наш спецнабор входил в состав 6-го, ракетного факультета. Руководил им генерал-лейтенант Нестеренко А.И. В войну он командовал частями «катюш». Его назначили на факультет в 1953 г. с должности начальника НИИ-4, занимавшегося ракетным вооружением. После нашего выпуска он ушел на должность начальника  ракетного по-лигона, создаваемого в Казахстане (теперь его называют Байконур). В 1958 г. генерала вновь вернули коман-довать факультетом в Академии. Его замом был полковник Эльманович Сергей Николаевич – высокий дородный мужчина с неторопливыми плавными манерами и копной седых волос, скорее, внешне похожий на члена союза композиторов, нежели на командира. Деятельность его была абсолютно бесцветна, и кроме нескольких официальных кратких высказываний перед собранием офицеров, мы и не слышали более ничего от него.

    За годы учебы в институтах мы изучили все общетехнические дисциплины, а также спецкурсы. Поэтому нам нужно было выучить лишь то, чего мы не знали ранее – ракеты. Это были теория полета, внешняя баллистика, аэродинамика, теория реактивного движения, жидкостные ракетные двигатели и происходящие в них тепловые и гидравлические процессы, прямоточные и пульсирующие воздушно-реактивные двигатели, теория управления, взрывчатые вещества и, наконец, устройство материальной части существовавших в то время ракет. Ну, и конечно, «наука наук», основы марксизма-ленинизма, и совершенно новый для нас курс основ секретного делопроизводства. А в утренние часы мы еще занимались строевой подготовкой и изучением уставов. Хотя последнее мы прошли в институте, но не имели достаточных практических навыков в поведении военнослужащих. Какой же это офицер, пусть даже инженер, не умеющий молодцевато отдать честь или рубануть парадным шагом! Такого не могла вынести душа ни одного командира. Например, начальник штаба воинской части, куда я попал после Академии, гвардии полковник Омах П.Р. заявлял: «Строевая, товарищи инженеры, это вам не гайки крутить. Тут думать надо!» А командир части, куда определили служить Витю Рыжкова, полковник Кабанов И.С. повторял: «Люблю музыку, особенно когда под барабан!»

     Да и вообще тогда в армии еще царили чапаевские, а может, фурмановские, суждения: «Я академиев не кончал!» Не любили «академиков» и многие высокие военачальники. Например Маршал Малиновский говорил про Крылова, героя Одессы и Сталинграда – «Никаких академий он не кончал, да и не нуждался в них». Маршал Жуков любил вспоминать – «Что ни дурак, то академию закончил»». Маршал Куликов изрекал: - «Имеет высшее образование, а сам топор топором». Что ж, во-первых тут говорила зависть и самомнение талантливых начальников – « Вот, я и без академии самый умный и самый высший». А во-вторых, то ли в академиях учили еще плохо, то ли туда отправляли всяких тупиц, чтобы от них избавиться. Позже я приведу пример, как мой начальник пытался «сбыть» на учебу в академию самого плохого лейтенанта в отделе.

     Академическое начальство не было уверено в нашей дисциплинированности и строевой подтянутости. Поэтому первые недели две нас держали на казарменном режиме, подобно курсантам, разве что без вечерних поверок  и прогулок с песнями. Но все равно поздно вечером начальник курса заглядывал в наши комнаты. А утренние построения были, проверялось наше наличие, делались замечания по внешнему виду, ставились задачи на текущий день.          

     Лишь потом нас стали отпускать в Москву, но неохотно, чуть не два  раза в месяц. Мы ведь представляли странный вид – лейтенанты в хромовых сапогах и офицерских цыгейковых шапках, но в новеньких солдатских бушлатах, перепоясанных офицерскими ремнями, и с серебряными погонами. Правда, вскоре разрешили проживать на московских квартирах женатым слушателям, даже платили им за наем квартирные деньги. Но таковых было не так уж много. И еще отпускали в выходные дни москвичей, чьи родители проживали в столице. Правда, хитрецы спецнаборщики начали выдвигать разные причины для возможности выходить в город. Пожалуй, самой весомой оказалось желание посещать главные московские бани – Сандуновскую и Центральную. А некоторые требовали отпустить их в Большой театр, Третьяковскую галерею или в Библиотеку им. В.И.Ленина, а то и в его Мавзолей.     

    В первые же дни нас стали возить в военные ателье на Смоленской и Котельнической набережных, где бойкие и поднаторевшие военные закройщики пошили нам кители с глухими стоячими воротниками, синие галифе с корсажами под подтяжки и офицерские шинели с ватной грудью и разрезной спинкой, после чего мы приобрели шикарный вид. Еще нам сработали парадные мундиры, точную копию тех, что носило дореволюционное офицерство – твердый воротник, широкая выпуклая грудь с двумя рядами пуговиц, серебряные катушки на обшлагах, сзади короткие фалды и все это перепоясывалось широким кожаным ремнем. Хорошо еще, что нам не выдали шпор и шашек, полагавшихся тогда артиллеристам. Сначала, наверное, из экономии и боязни, что мы где-нибудь применим холодное оружие – а что! некоторые из нас могли бы! – А потом как раз эти атрибуты были отменены для всех, кроме парадных расчетов и дежурных. Но нас ни туда, ни сюда не включали. А бедным настоящим офицерам-слушателям приходилось два месяца перед Первым Маем  и столько же перед 7 ноября ежедневно марщировать по несколько часов, не отрываясь от учебы, тренируясь в составе «коробок» - батальонов по 20 шеренг каждая из 20 человек в ряд, готовясь к парадам на Красной площади. И участие в таком батальоне считалось высокой честью!

    Почти все учебные дисциплины были у нас секретными. Потому нам долго внушали требования инструкций и приказов по секретному делопроизводству и сохранению военной и государственной тайны. Это было для нас внове. С одной стороны нам импонировало, что мы стали причастны к государственным секретам и мы иногда многозначительно бравировали этим в своих кругах. Но, с другой стороны, ведь это, и в самом деле, требовало от нас строгого выполнения обязанностей. И нужно сказать, что за год учебы нам сумели вдолбить уважительное отношение к этим требованиям, вдолбили на всю последующую жизнь.

    Для хранения прошнурованных и опечатанных общих тетрадей, где мы вели конспекты, нам выдали папки, которые мы опечатывали личными печатями-номерниками. Сами же печати мы привязывали к поясу и носили в часовом кармашке брюк. Причем некоторые пижоны заводили для этого не просто ленточки или шнурки, а цепочки, в основном, медные, а отдельные даже серебряные, с этаким купеческим размахом.            

       С учетом последующих событий жизни, связанных с нашим изучением секретных «изделий», и одновременными гуляниями по ресторанам, да еще и в гражданской одежде, с чем жестоко боролось начальство, наш тогдашний быт полностью отразила сочиненная мной песенка на мотив песни К.Симонова о военных корреспондентах и на слова студенческой песни про Еву и Адама.

                                             В первое мгновенье                           Был бы инженером,

                                             Бог создал Академью                        Стал он офицером.

                                             И решил туда студента взять.          Проявил к «изделию» талант.

                                             Дал шинель и шапку,                        Штатское не носит,

                                             Сунул в руки папку                           Водки пить не просит –

                                             И привесил к поясу печать.              Настоящий техник-лейтенант.

     Каюсь, и спустя полвека с той поры я горжусь своим авторством этой популярной в наших кругах песенки.   

     Первые дни мы сами получали и сдавали папки в секретную часть. Но это вызвало гигантские очереди. Попробуй одновременно выдать или получить полтысячи папок! Секретчицы просто ошалели от подобного наплыва. Поэтому было приказано в каждом отделении выделить одного ответственного, который сразу расписывался за все 25 папок. В помощь ему назначались три «папконоса», которые несли всю эту кучу в требуемую аудиторию и потом раздавали их нам по жетонам. Перед обедом они сдавали их обратно. Затем то же повторялось на самоподготовке. Вначале было еще сносно. Но потом у некоторых слушателей число конс-    пектов выросло катастрофически. Хорошо, например, у меня мелкий почерк  и мне хватало одной тетради на один предмет на оба семестра. А те, кто писал размашисто, исписывал по пять тетрадей за семестр. Помножьте это на 10 дисциплин и папки становились толстыми, как брюхатые бабы  и весили так же, как ребенок, которого они носили – по 4 килограмма.  Попробуй потаскай их по коридорам и лестницам! В общем, назначение в «пап-коносы» на неделю, да и в ответственных на месяц, было более серьезным нарядом, чем давали провинившимся солдатам на чистку картошки на кухне. К тому же, на завтрак беги раньше, чтоб успеть в секретную, вечером жди до 22 часов самых старательных занимающихся. Правда, придумали и «рационализацию». В обед мы сдавали все папки ответственному и он сидел с ними в аудитории. Затем его подменял «папконос» и тот бежал обедать. А потом начиналась самоподготовка. Со стороны всё это кажется мелочью, но сами побывайте в нашей шкуре, тем более, за каждую ошибку в росписи за номера папок, нарушение мастичной печати или перепутывание жетонов можно было схлопотать настоящее взыскание в приказе.         

                                 

     Старшиной нашего курса был назначен гвардии техник- лейтенант Волошин Анатолий Никандрович, фронтовик, танкист, 1924 г .рожд, из Харьковского политехнического института. Кстати, по окончании Академии я попал с ним в одну часть, дружил с ним и его женой Людмилой Семеновной, весьма симпатичной, привлекательной блондинкой, радушной хозяйкой, всегда привечавшей нас, забулдыг холостяков. Дружба не прерывалась все годы. Пока я служил там же, мы всей компанией собирались у них на праздники, да и просто так. Играли в преферанс, дома устраивали застолье, танцевали под проигрыватель, любимым был фокстрот П.Лещенко «Всё что было…». Помню, мне как-то монтажники подарили мешок грибов и Люся жарила их для нашего угощения. Ходили на лыжах зимой, а леток купались в канале  и плавали на лодках. Толя дал мне рекомендации в кандидаты  и в члены партии. Он меня защищал перед командованием в трудные годы  первых  лет моей службы, моего становления, как военного специалиста, давал мне весьма нужные советы, как  опытный и старый служака.   Дружил я с Волошиными и потом, когда ушел из части к другим местам  службы.  Он был один из первых офицеров Армии, которому доверили самостоятельную перевозку ракет с заводов в части. Раньше их возили только агенты завода и КГБ. И он был заместителем начальника отдела хранения и транспортировки ракет, умело организуя службу, содержа их более тысячи.   Он дослужился до чина полковника-инженера, заместителя командира ответственной части, связанной со специзделиями. Выдал дочь замуж за достойного офицера. Люся, по своему образованию работала, и весьма успешно, в библиотеке части. Анатолий пользовался большим авторитетом у начальников и подчиненных. После нашего увольнения в запас офицеры его части, жившие в городке, ежегодно собирались в соседнем лесочке «на шашлык». Пару раз приезжал и я. Нас сфотографировали с Толей на  память при свете костра. И оказалось, вовремя. Это была последняя фотография.  Он скончался 3 июля 1997 г. на девятый день после онкологической операции кишечника из-за остановки сердца в Хлебниковском военном госпитале и с почетом похоронен на кладбище части вблизи водохранилища канала Москва-Волга. Я принял активное участие в прощании с Толей и произнес горячую речь над его могилой. Потом мы с товарищами приезжали на его могилу года через три. Дальше у нас самих не хватает пороху.   

     Соседним отделением, где, в основном, были ребята из Харькова, командовал Володя Сухинин. В последую-щем он стал     научным работником НИИ ПВО в г. Калинине. ( ныне Тверь). Третьего отделенного я не помню.

    А командиром нашего отделения был назначен тоже фронтовик 1924 г. Щенин Игорь Георгиевич, из студентов МЭМИИТА. О нем я напишу ниже отдельно. Единственное, замечу, что эти ребята-фронтовики, хотя и были старше нас всего на 5-7 лет, но они прошли фронты войны, у них за плечами был огромный жизненный, главное, окопный смертельный опыт, а перед грудью – пули и осколки, которые миновали их, не считая ранений. По сравнению с нами, зеленой мелюзгой, это делало их много взрослей, бесстрашней, уверенней,  наделяло способностью правильно решать любые жизненные проблемы, держаться достойно и твердо, невзирая на всякие там чины и должности своих оппонентов. Между прочим, подобные же качества я отмечал еще в институте у наших участников войны – Вацлава Станевского, Лени Кузьмина, Жоры Васильева, Мили Гончара, Леонарда Ганшина, Лексея Вуковича и других ребят. Кстати, подобные же свойства я увидел у Григория Мелехова, героя романа «Тихий Дон», где А.Шолохов показал, как из незрелого юнца Гришка превращается волей судьбы в матерого воина-казака, самостоятельного военачальника, личность, не боящуюся не только пуль, но и любых командиров и врагов. Во всяком случае, в наших кругах ребята-фронтовики пользовались непререкаемым авторитетом. Между прочим, тогда их так и называли – фронтовики, а не каким-то бюрократическим термином – участники войны. Они же ведь не «участвовали», а воевали!    

    В те времена у меня не было систематизированных данных о процессе преподавания нам ракетных дисциплин. Занимались этим, в основном, две кафедры - № 15 и № 11. Спустя более 50 лет генерал Волков Е.Б., бывший в то время одним из руководителей кафедры, опубликовал очень интересную книгу «Полвека в ракетной науке», где подробно расписал все тонкости и трудности этого процесса. Желающие могут ознакомиться с его данными. Я же описываю свои личные впечатления того времени, поэтому вполне могу в чем-то быть субъективным, а в чем-то даже ошибаться.  

    Преподавали нам офицеры, в основном те, кто давно уже работал а Академии. Впрочем, были и молодые, недавно кончившие гражданские вузы, например, старший лейтенант Абдеев или лейтенант Пухов. Несмотря на молодость, они были одними из лучших специалистов кафедр. Среди преподавателей были две женщины – Ильина и доцент Карпович. Первая была обычным человеком, Учила нас, кажется, теории вероятности. Общалась с нами просто, как с учащимися. Особых воспоминаний у меня не сохранилось. А вот вторая читала нам курс аэродинамики и даже имела свой учебник. Курс этот довольно скучный, напоминает гидравлику и газодинамику. Наши ребята из МАИ учили его и раньше. А вот мне он был совершенно незнаком. А там опять – формулы, формулы. Да и сама Елена Дмитриевна была дамой въедливой, буквоедом. Ни разу она не пошутила, улыбка не озаряла ее лицо, ни разу не рассказывала для разрядки напряжения какой-нибудь случай из практики аэродинамики. Читала она, конечно, отлично и высокометодично, но была сурова. Ей очень импонировало, когда при входе в аудиторию наш старшина Волошин орал: «Товарищи офицеры!» и мы вскакивали по стойке смирно. А он рапортовал: «Товарищ преподаватель! 5-ый курс «В» собран на занятия. Присутствуют 72 человека. Отсутствуют трое по болезни. Старшина курса гвардии лейтенант Волошин!» Выждав паузу, Карпович произносила: «Товарищи офицеры!» И Анатолий дублировал «Товарищи офицеры». Мы садились и она начинала занятия. А ведь даже многие преподаватели из числа офицеров или профессоров никогда не выслушивали рапорт полностью, а махали рукой при первых словах – садитесь, мол. Слово «здравствуйте», почти никто из них не говорил, ибо тогда 75 глоток должны были проорать «Здравия желаем, товарищ подполковник!» (или «товарищ преподаватель»). Отделывались поклоном.

    Помню, мне на экзамене из трех вопросов билета достался вопрос о коэффициенте подъемной силы. Я четко ответил всё. Но там еще было 12 частных случаев, когда составляющие поочередно приравнивают нулю, единице, бесконечности. Обычно расскажешь два-три случая и преподаватель останавливает – хватит! А вот Карпович пунктуально прослушала все 12 случаев. А ведь она знала, что я отличник, контрольные выполнял на 5, и предмет знаю. Но вот протиранила меня. Правда, «пятерку» все равно поставила.

     Самым трудным для освоения учебным предметом была теория полета. Здесь мы изучали элементы траектории полета ракеты и методики их расчета. Сначала принимались идеальные условия – неизменная сила гравитации, неизменный состав атмосферы по траектории, постоянная тяга двигателя и даже то, что «Земля плоская и не вращается». (Это выражение вошло у нас в поговорку). А потом начинались приближения к реальным условиям. Всё это вырастало в длиннущие формулы, выводы которых тянулись два-три занятия. При этом применялся сложный математический аппарат, дотоле нам неизвестный – теория определителей, преобразо-вания Лапласа или эллиптическая функция Эйлера.

    Вел этот курс майор Белый, высокий, видный мужчина средних лет. Рассказывали, что потом у него, се-мейного человека, случился роман с молодой лаборанткой, за что он получил партвзыскание, был отчислен из Академии и отправлен на полигон. Интересно, не правда ли? Муж изменяет жене, она жалуется в политотдел, и проштрафившегося вместе с женой и детьми ссылают в степную глушь. Более того, ему уже не светит продви-жение по службе и защита диссертации, что также скажется на благополучии жизни близких. Кто же оказался на-казан больше и за что? Но так полагалось, такими методами поддерживалась крепость семьи советского офицера.

    Расчеты траектории мы производили на обычных арифмометрах, которые изготавливал завод им. Дзержинского, за что мы и прозвали этот аппарат «Железный Феликс». Тогда ведь и понятия не было ни о каких электронных калькуляторах и ЭВМ. Да и вообще кибернетика считалась буржуазной лженаукой, как и генетика, продажной девкой поджигателей войны. Из-за политической зашоренности нашего высшего руководства мы были отброшены здесь на десятилетия назад! Правда, курсовые проекты мы рассчитывали на электромеханической счетной машине. Интересно было смотреть, как действия типа 587,343 х 215,66 : 104,011 + 52,67 х log 45,25 - sin 0,127 rad   она проводит за 10-15 секунд. А если задать ей, сколько будет дважды два, то все равно бешенная каретка летает такое же время. На таких машинах мы проводили численное интегрирование траекторий полета.

    Особо серьезное внимание уделялось изучению основ марксизма-ленинизма, хотя в институте мы учили этот предмет 8 семестров подряд. Здесь же нам опять стали читать лекции и проводить с нами семинары. И добро бы мы стали изучать какое-то новое слово в этом «всесильном и верном», нет мы снова изучали историю партии по пресловутому учебнику Сталина«История ВКП(б)», исторический и диалектический материализм и политэкономию, только в более сжатом виде и чуть-чуть с военным уклоном. Впрочем, было и новое – штудирование эпохального (как тогда характеризовалось) труда покойного вождя «Экономические проблемы социализма в СССР». Это потом только, спустя несколько лет, их объявили сплошной путаницей, а тогда они являли самое новейшее открытие в марксистской науке. Изучали и материалы XIX съезда КПСС, и речи членов Политбюро на похоронах вождя. Но самым тяжким испытанием явилось конспектирование только что вышедшего толстенного тома в красном переплете «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций, пленумов и т.д.» Можно изложить статьи Маркса и Ленина в конспекте. А вот попробуйте сжать 30 страниц резолюции пленума, которая и так состоит из лаконичных отточенных формулировок 15-20 пунктов. Не будешь же ограничиваться фразой – «Пленум рассмотрел вопросы развития черной металлургии, школьного образования, работы Тамбовского обкома, подготовки нового издания трудов Энгельса, борьбы с правым уклоном в сельском хозяйстве и т.п.». Приходилось чуть ли не полностью переписывать все эти пункты, дабы изложить их суть. И таких резолюций по 6-8 к каждому семинару. Вот мы и корпели целыми вечерними часами над толстыми тетрадями. И за этим строго следили начальники курсов и комсомольская организация, отмечая, кто сколько документов законспектировал. Между прочим. тогда в руководящих партийных кругах возник эпитет «талмудизм и начетничество», которым крестили всяких формалистов и консерваторов. Так вот подобным начетничеством и являлось такое конспектирование.  Более этого, к счастью, я не встречал в дальнейшем.  

    Лекции по ОМЛ велись сразу для всего спецнабора в обширном зале им. Дзержинского. Здесь была сцена с трибуной, а ряды кресел с пюпитрами поднимались амфитеатром, так что задние ряды были на два метра выше передних. В том же зале в простенках дверей были установлены почетные доски, стилизованные под дуб, на которых блестящими золотыми буквами были написаны звания  и фамилии тех офицеров, которые окончили Академию с золотой медалью, то есть, на одни «пятерки» за весь курс обучения, и даты окончания, начиная с 1938 года, когда Академия была переведена из Ленинграда в Москву. Таких слушателей было один-два в год, и то не во всякий. А после нас осталось сразу четыре фамилии.

   Среди них наш инженер-лейтенант Бородаев Виктор Александрович, выпускник Харьковского политехнического института, талантливейший парень, даже курсовой проект изготовивший на уровне кандидатской диссертации. Он посвятил его расчету природы сложного процесса возникновения ударных волн, разрушавших камеры сгорания ЖРД за первые микросекунды пуска ее в работу. Для этого он воспользовался изученным им самостоятельно математическим аппаратом матричного исчисления с запаздывающим аргументом. Такому бы дорога в науку и в науку. Он бы стал гордостью нашей ракетной теории, не боюсь сказать, встал бы в последующем в один ряд с Зельдовичем, Глушко, Исаевым. Но его после Академии отправили на полигон, хотя и в тамошнее НИИ, где тогда в только становившемся на ноги новом учреждении он не мог полноценно проявить свой яркий талант. Тем не менее, Виктор вскоре защитил кандидатскую диссертацию, стал готовить докторскую. У него была тяжелая болезнь почек, а соленая вредная вода полигона свалит и гиппопотама. Бородаев умер, дожив всего лишь лет до 35-ти, от этого недуга. До сих пор передо мной стоит его образ – рослый веселый парень, энергичного украинского темперамента, с широким приятным лицом, увенчанным шапкой черных цыганских волос…   

     Но, собственно, я же писал об изучении идеологической науки. Занятия                                        по ней велись с утра, на свежую голову. Ведь всё еще руководствовались указанием Сталина, что марксизм-ленинизм есть наука наук, стоящая выше всяких там математик, механик, биологий. У нас же всё получалось наоборот. Те, кто погулял за бутылками вчера вечером или просто не выспался, добирали здесь полтора часа дремотой, благо в огромном зале лектор не видел слушателей. В связи с этим случались и конфузы. По окончании каждого часа занятий старшина спецнабора – был и такой – капитан Павел Самолетов, тоже студент из фронтовиков, пожалуй, самый «старый» среди нас, 1922 г.рожд. – громогласно командовал: «Товарищи офицеры!» Все вскакивали и и преподаватель отпускал нас на перерыв. Среди доцентов был один, который во время монотонного чтения вдруг резко повышал голос и выкрикивал в микрофон какую-то фразу из текста своей лекции. Спящие же, услышав его выкрик, считали спросонок, что это команда на перерыв и вскакивали, протирая сонные очи. Общий смех и их конфуз были им наградой. Иногда ребята и нарочно подтрунивали над спящим. Возьмут и крикнут ему шепотом  в ухо: «Товарищи офицеры!»Тот и взовьется столбом с кресла. В другой раз один из слушателей, сидевший в последних рядах, заснул так крепко, что свалился с верхотуры, вызвав грохот и смех тоже, а себе наставив синяки.  

    Не могу умолчать и о свинских эпизодах. Окна зала Дзержинского были задрапированы длинными портьерами малинового бархата. Так отдельные типы из нас умудрились отрезать полоски материала от них, чтобы наводить бархоткой блеск на свои хромовые сапоги. Что было, то было.

    Главный практический предмет – устройство ракет – вел профессор полковник Яков Маркович Шапиро. «Он родился в 1902 г. Будучи курсантом артиллерийских курсов, принимал участие в гражданской войне. В 1930 г. окончил артиллерийский факультет Военно-технической академии им. Ф.Э.Дзержинского, после чего в течение более 20 лет занимал преподавательские должности в академии. В 1940 г. защитил диссертацию и стал профессором» (Волков Е.Б. Полвека в ракетной науке. М. 2004, с. 65). С 1944 г. Шапиро возглавил кафедру реактивного движения, в течение следующих 25 лет опубликовал немало научных трудов по ракетным двигателям. В 1954 г. его, как начальника кафедры, сменил М.И.Копытов. Скончался Яков Маркович в 1994 г.

    Своими жестами, возрастом и худощавым улыбчивым лицом под реденькими седыми волосами, а главное, юмором и манерой изложения, он напоминал мне наших преподавателей одесситов. Очевидно, сказывались родовые черты еврейского народа – высокая эрудиция и природный юмор. Это был интересный человек, в молодости связанный с пионерами ракетного дела в Советском Союзе – группой ГИРД, где трудились М.К.Тихомиров, С.П.Королев и другие будущие корифеи. Разумеется, тогда молодой Шапиро был еще на третьих ролях. В последние годы войны ему довелось возглавлять специальные группы ученых и инженеров, которые под прикрытием десантников врывались на секретные предприятия и КБ ракетной промышленности немцев в Польше и Германии и захватывали там документацию, материальную часть и даже специалистов-ракетчиков. Мы впервые услышали от него фамилию нашего Королева и немецкого конструктора ракет ФАУ-2 Вернера фон Брауна, в 1945 г. ставшего «трофеем» США, где он и продолжал создавать новые образцы ракетного вооружения. Кстати, совершенно недавно я узнал, что в конце войны Брауну шел всего 33-ий год! Впрочем, С.Королев и В.Глушко были старше его всего на 5 лет.  

    Шапиро немало рассказывал нам о перипетиях деятельности Королева, Глушко, Лавочкина. А ведь фамилию Сергея Павловича обнародовали только после смерти, до того называя его лишь «Генеральный конструктор». Впрочем, такой же неизвестности подвергались Курчатов, Келдыш, Сахаров, Янгель, Глушко, Бармин, Бабакин, Челомей, Харитон, Раушенбах, Зельдович, Расплетин, Грушин, Уткин и многие другие. Почему? Ведь весь мир знал имена и род деятельности многих из них, а различные научные, технические и государственные службы империалистов тем более. А у нас народ и не слышал о своих гениях и защитниках. Думаю, это не из-за того, что блюлась государственная тайна, а чтобы они, эти ученые, Герои Соцтруда, лауреаты, академики не затмевали своей славой блеск партийных руководителей страны. Ведь именно Хрущев обнимался на Мавзолее с Гагариным, Титовым, Терешковой, а не тот же Королев. Его традиции продолжил и Брежнев.

    Между прочим, даже Я.М.Шапиро, раскрывший нам глаза на многое, ни словом не обмолвился о том, что у нас работали немецкие конструкторы, вывезенные с ракетных заводов. А ведь их было перевезено 7000 человек, не считая членов семей. Да и сам С.П. Королев был тогда главным инженером института «Нордхаузен» в Германии, который возглавлял  Лев Михайлович Гайдуков. Наземным оборудованием занимался институт «Берлин», руко-водимый Владимиром Павловичем Барминым и Гельмутом Гертруппом.

      Сначала Шапиро проводил с нами занятия на разрезной конструкции ракеты ФАУ-2, стоявшей в аудитории. И нужно сказать, что мы, практически готовые уже инженеры, с восхищением отмечали, как продуманно решены были на ней все технические вопросы. Ведь раньше мы знали о ракетной технике только по картинкам-схемам К.Э.Циолковского, где лишь было нарисовано, что топливо подает насос, запирает и отпирает трубопровод клапан, топливо сгорает в камере ЖРД – и всё, одни лишь теоретические слова общего значения. А тут – конкретно, вот  он, скомпанованный двухнасосный турбоагрегат с его рабочими колесами, подшипниками и сальниками, корпусом и источником питания - парогазогенератом; вот электро-пневмо- или гидро-клапаны,  вот сильфоны трубопроводов; вот изящная, но таящая огромную мощь, камера двигателя почти в рост человека с ее рабочими форсунками и щелями для охлаждения стенок завесой из распыляемого топлива, кстати, новое техническое решение; вот гироскопы и программные механизмы системы управления, передающие команды на рулевые машинки и газовые рули; вот грозная боевая часть, вот шар-баллоны или тонкостенные топливные баки и сам корпус с его ланжеронами и шпангоутами, красивой «аживальной» формы с треугольными крыльями стабилизаторов. А чего стоит тонколистовая штамповка его деталей сложных профилей. И всё продумано до мелочей. И учтите – всё это при жестких нормах по габаритам и по весу! Конечно, с современной точки зрения ФАУ-2 похожа на нынешнюю ракету, как трамвай прошлого века на модерновый автомобиль. Но ведь ракета эта летала! И летала на 270 км. Эта красивая машина уничтожения была первым реальным воплощением мыслей о полете ракет, поставленных на промышленный конвейер. И пусть значительная часть ломалась, сгорала, отклонялась от цели, даже взрывалась на старте, но все же несколько сотен или тысяч достигли цели – Лондона! Нет, все-таки фон Браун был весьма талантливым, даже гениальным конструктором, сумевшим воплотить теоретические разработки в металл и пластмассы, кстати, тоже новейших марок. А ведь помимо этой ракеты был самолет-снаряд ФАУ-1 с прямоточным воздушно-реактивным двигателем или зенитная ракета «Вассерфаль». И к этому нужно добавить всё старто-пусковое оборудование, комплексы управления, заправщики горючего и окислителя, подъемно- транспортное оборудование, энергетику и прочее. Кстати, еще с детства я помнил, что всегда старт больших ракет предполагался с громадной наклонной эстакады. А тут- простой стальной пусковой стол и вертикальный старт.

    Шапиро рассказывал, что после войны Сталин вызвал Королева и велел доложить сравнительную оценку состояния дел по ракетной технике у нас и в Германии. Конструктор с присущей ему прямотой ответил, что теоретические разработки у нас выше, а вот практика, технология – у немцев значительно лучше. Ведь, как ни говори, а производство ФАУ немцы поставили на поток и 50-70% достигали цели при пусках по Лондону. Сталин велел Королеву изучить все достижения противника и для начала попробовать повторить изготовление ракеты на основе оборудования и чертежей, которые мы вывезли из Германии. Воля вождя воплотилась в Постановление Правительства и ЦК ВКП(б) от 13 мая 1946 г. № 1017-419 «Вопросы реактивного вооружения», где было опреде-лено «воспроизведение с применением отечественных материалов ФАУ-2 (дальнобойной управляемой ракеты) и «Вассерфаль» (зенитной управляемой ракеты)». Задание было выполнено менее, чем за год.

    Спустя еще пару лет было налажено серийное производство первой советской боевой ракеты дальнего действия Р-1, «единички», 8А11. Она имела ряд улучшений по сравнению с ракетой фон Брауна. Например, дальность 320 км вместо 270, уменьшенный вес и увеличенную мощность двигателя, улучшенную систему управления, повышенные надежность работы и точность попадания. Кстати, для обеспечения пусков ракет должно быть изготовлено и все наземно-стартовое оборудование – грунт-лафеты для перевозки, пусковой стол, заправщики, компрессоры, машины проверки и пуска, электростанции и пр.

    Первый пуск ракеты А-4 (ФАУ-2) состоялся на полигоне в Кап.Яре 18 октября 1947 года. Всего было запущено 11 подобных ракет, лишь 5 из них поразили цель. 10 октября 1948 г. был осуществлен старт отечественной баллистической ракеты Р-1. Всего на испытаниях стартовало 12 таких ракет, из них 7 попали в цель. Точность возросла с 45 до 58%, что было отлично для первых образцов. Несколько позже была создана ракета Р-2.

    Ракета 8А11 и явилась основным объектом нашего изучения. Мы облазили ее всю, до каждой заклепки, до каждого проводочка, реле или клапана. И основной курс по ее устройству вел у нас отличный методист, талантливый преподаватель профессор Шапиро Я.М. И хотя он читал довольно сухой предмет – подумаешь, всякие там железки – он умел держать в аудитории неослабевающий интерес к своему изложению, помогая себе шутками, даже всякими «хохмами», живым общением со слушателями, душевной манерой изложения. Но он умел быть жестким и требовательным в необходимых случаях, хотя никогда не кичился перед нами подчеркиванием своего звания полковник и высокой должностью завкафедры. Немало он приводил полезных примеров из своей богатой практики.

    Так, Шапиро рассказывал, как на полигоне испытывали «единички». Ракеты, случалось, взрывались на старте или летели не туда. Был даже случай, когда ракета поднялась со стола, поплясала, потом опустилась и легла на землю, поползла в сторону бункера испытателей, имея на борту тонны горючего и окислителя. Поднялась паника. Но в последнее мгновение ракета свернула в сторону, уползла метров за сто в степь, там и взорвалась.

    Мы слушали его красочные, с юмором, рассказы, как научные фантастические сказки. Кто тогда знал о ракетах, кроме как из романов А.Беляева или А.Казанцева, или из теории К.Циолковского в популярном изложении Я.Перельмана? Потому мы всегда с благоговением подходили к установленным в аудитории им. Циолковского разрезанным ракетам ФАУ-2, Р-1 и Р-2, и в аудитории им. Константинова самолету-снаряду ФАУ-1 и зенитной ракете «Вассерфаль».

     Шапиро рассказал, что у немцев ракета работала сперва на жидком кислороде и метиловом спирте, как более дешевом. У нас его называют «древесный». До сих пор постоянно происходят отравления этим смертельным ядом, несмотря на все инструкции, разъяснения и приказы. Даже в такой дисциплинированной армии, как вермахт, началось повальное отравление ракетчиков.Сам Гитлер вынужден был приказать Вернеру фон Брауну перейти на спирт этиловый, то есть питьевой, хотя экономические и энергетические параметры его были хуже.

    Между прочим, слово «ракета» не произносилось нигде, даже в секретной аудитории. Вместо него применялся термин «изделие». И так уж въелась в нас эта терминология, что мы, увидев в городе вывеску на магазине «хлебо-булочные изделия», вздрагивали – как же так написали секретное слово посреди улицы!  

    Один из фундаментальных предметов – теорию ЖРД – читал профессор полковник Евгений Константинович Мошкин. Он «родился в 1912 г. Окончил институт механизации сельского хозяйства. В 1942 г. защитил кандидатскую диссертацию. В годы войны работал в управлении гвардейских минометных частей, позднее стал преподавателем академии, сначала по кафедре механической тяги в артиллерии, а затем по кафедре реактивного вооружения… Е.К.Мошкин еще в 1932 г. входил в группу изучения реактивного движения (ГИРД), где под руководством С.П.Королева участвовал в создании первой советской ракеты с ЖРД». (Волков, с.24). В 1946-47 гг. он участвовал в огневых испытаниях ЖРД на сконструированном им стенде. В 1944-47 гг. им опубликовано несколько научных работ по теории расчета ЖРД. Судя по всему, у Евгения Константиновича не сложились отношения с начальством из-за его прямого, хотя и амбициозного характера. Но ведь он был пионером ракетной работы в Академии и вполне мог претендовать на получение кафедры после Я.М.Шапиро, тем более, что стал доктором наук, и молодой был, всего 41 год. Но вместо него предпочли назначить Копытова. После обучения нашего спецнабора Мошкин перешел зав.кафедрой Ростовского высшего училища РВСН, затем вновь вернулся в Академию, где как профессор преподавал немало лет.

    Разумеется, нам тогда не были известны все эти закулисные интриги. Но нам очень нравился стиль преподавания этого крупного специалиста, подвижного полковника с пышной седой шевелюрой и большим породистым носом. Читал он свой курс, насыщенный малопонятными формулами, со знанием дела и способностью увлечь и нас этими расчетами. От него мы впервые услышали такую фамилию, как Цандер, который создал еще в 20-30-е годы основы практического ракетного дела в нашей стране. Ему принадлежали ракеты «Гирд-Х», ЖРД ОР-1 и ОР-2. Мошкин знал Фридриха Артуровича лично, по его выражению, еще юношей «крутил гайки в мастерской Цандера».    

    Он рассказывал, что ученый был фанатиком своего дела. Его девизом было «Вперед на Марс!». Он и детей своих назвал Венера и Марс. Жил конструктор бедно, тратил деньги на закупку материалов и оборудования, питался впроголодь, тем более, что жадная жена его давала всего 20 копеек на обед. Но брать взаймы он гордо отказывался. Сотрудники тайком подсовывали ему бутерброды, от которых он, увлеченный испытаниями и расчетами, машинально отщипывал кусочки.

    Рассказал Мошкин и о трагической гибели ученого, когда тот, отправляясь на отдых в Кисловодск, заразился тифом и умер в свои 46 лет. Между прочим, сыпных вшей нашли только в его купе. Все взятые с ним чертежи и бумаги пропали. А потом наши специалисты находили многие технические решения в конструкции самолетов Мессершмитта. А ведь ракета Цандера «Гирд-Х» на жидком кислороде и этиловом спирте стартовала еще 23 ноября 1933 г., за 10 лет до ФАУ Брауна. Много лет спустя я на Кисловодском кладбище  отыскал могилу Фридриха Артуровича со скромной плитой. И никто вокруг не подозревал, что здесь упокоился гений, позволивший вслед за Циолковским взлететь человечеству в Космос.

    Учебника по курсу ЖРД не было. Мошкин мог нам предложить лишь тощую разработку собственного авторства, несколько отпечатков которой были изготовлены на восковке. К тому же все было страшно засекречено. Но уже через пару недель некоторым из нас удалось купить в московских магазинах книгу американского конструктора Саттона, где многие схемы и описания, бывшие у нас под грифом «секретно», были опубликованы в открытую. Собственно, это всё были упрощенные описания той же ФАУ-2. Мы брали с собой эту книжку, садились на лавку в академическом скверике и готовились к зачетам.

    Но были и другие казусы. Так на одной из лекций Мошкин рассказывал о расчетах и работе турбоагрегата ракеты, приводившего во вращение топливные насосы, и заявил, что нет расчетов проходных сечений сопла и лопаток, дело, мол, новое, потому приходится пользоваться эмпирическими формулами. Толстоухов и я с Сыровым инда подпрыгнули от возмущения. Как же нет? Да всего полгода назад мы в институте изучали методику такого расчета для паровых трибун. Мы втроем вскочили и начали сыпать Мошкину формулы Щеголева, Стодола, Кириллова и Кантора, которые помнили наизусть. Он изумленно интересовался – откуда это? Саша сбегал в общежитие и принес хранившийся у него учебник Щеголева по турбинам. Мошкин несколько дней изучал его. Ведь он не был турбинистом.

    Был у нас еще предмет – ПВРД, прямоточные воздушно-реактивные двигатели. Именно такие фашисты приме-няли на самолетах-снарядах ФАУ-1. Читал этот курс подполковник Ненашев Михаил Иванович. Сам пред-мет, как всегда, состоял из бесчисленного сонма сложных формул для расчета тяги и других параметров двигателя.

    В подвале Академии был стенд, на котором проводили реальные пуски маленького ПВРД при лабораторных работах. Это задание исполнялось сразу половиной отделения. Причем, старостой одной из подгрупп был определен я. Отсюда и началось мое близ-кое знакомство с Ненашевым. Во время лабораторной работы  одни отсекали время по секундомеру, другие взвешивали топливо, третьи записывали показания манометров, термопар и динамометров. Мы старались засечь все величины скрупулезно точно. А когда мы стали мучиться над составлением протокола испытаний и считать всё по труднейшим формулам, лаборанты подали нам уже готовый вариант, который мы переписали добросовестно. Только время работы двигателя было там увеличено с 58 секунд до 61. Мы начали доказывать, что наши замеры правильные, но лаборанты ответили, что так надо, иначе результат не сойдется. Лишь потом мы сообразили, что крохотный ПВРД сжигал в каждую секунду по 1 кг этилового спирта. Три лишних секунды – 3 кг спи-санного спирта. А в Академии только наших полуотделений было 40, да еще и остальные офицерские и курсантские группы, да научные работы. Получалась пара бочек. Конечно, лаборантам от этого доставалась лишь малая толика. Остальное забиралось выше и расходовалось на нужды Академии.

    Спустя 15 лет я служил военпредом при космической фирме. И мне принесли для согласования технические условия, где были определены нормы расхода этилового спирта в эксплуатации изделий для промывки контактов, клапанов и проч. Я усомнился, что цифры в 2-3 раза завышены. Нужно срезать их. Меня пригласил на беседу первый заместитель Главного конструктора И.Б.Кизельштейн и разъяснил, что в будущем серийным заводам при изготовлении изделий обязательно потребуются различные дефицитные материалы, понадобятся дополнительные часы для проведения испытаний на стендах смежников, возникнут непредвиденные транспортные и другие расходы. И тогда директор пошлет толкачей, вручив им бутылки и канистры со  спиртом для решения тугих вопросов.  Иначе откуда им взять дополнительные средства? Я же хочу лишить грядущие производства такой всеобщей валюты. Зачем? Тем более, что себестоимость спирта составляет копейки. Убедил меня мудрый руководитель. Да и служа в войсках и в промышленности, я был неоднократно очевидцем того, как многие непробиваемые вопросы решались с помощью канистры или даже бутылки спирта. Так  академическая учеба учила нас и практической жизни.

     Помимо упомянутых дисциплин мы учили еще и системы управления ракеты, когда перед нами развешивалась красочная схема всего борта с изображением десятков проводов и шин и сотен реле. И надо было усвоить, как работает вся эта паутина, в каком порядке одно реле при включении запитывает еще полдюжины других, а от них срабатывают и все узлы изделия. Одновременно изучались системы радиоконтроля и телеметрии. Эту науку нам преподносил ст.лейтенант Абдеев Рифгат Фаизович, 1925 г.рожд. Авиаинженер, уже три года проработавший ведущим конструктором на заводе, он в 1952 г. был призван в Академию. В последую-щем он стал даровитым кибернетиком, изобретателем, получившим 24 авторских свидетельства, главным конструктором информационных моделей космических летательных аппаратов и их средств управления, включая комплекс «Союз-Аполлон». Он стал академиком, лауреатом многих международных премий, основателем новой философии информационной цивилизации и трудится сейчас, в свои 80 лет. Вспоминаю его коренастую фигуру в кителе и бриджах, когда он, слегка приседая на полусогнутых ногах, длиннющей указкой водил по схемам, показывая эти самые реле РП-1, РП-2… РП-87.

    Подробно изучалось всё наземно-стартовое оборудование, включавшее в себя несколько десятков единиц кабин управления, заправочного, энергетического, подъемного и транспортного управления. Между прочим, так как ракета управлялась  лишь на активном участке, то есть, в течение нескольких десятков секунд, большое внимание уделялось ее правильной установке на пусковом столе. Эту установку с большой точностью определяли специальным прибором – коллиматором. Мне не довелось в последующем работать по этой методике, а вот один из нас, мой коллега Анатолий Гринь из ХПИ, стал главным специалистом этого направления при боевой службе на полигоне в Капустином Яре.

    Кроме упомянутых преподавателей нас обучали М.И.Копытов, Д.Н.Щеверов, А.Н.Иванов, Е.Б.Волков и другие, все, как на подбор молодые и талантливые, впоследствии ставшие докторами наук, профессорами.

    Наконец, нам читался курс «ВВ и пороха». Ведь, в конце концов, вся ракета служила для того, чтобы доставить БЧ с весом мощного взрывчатого вещества в несколько сотен килограммов к цели.

    Как-то мы напугали наше начальство. В коридоре у лаборатории по этому курсу висело табло: «Стой, опасно, взрыв!» Все ходили мимо, не обращая внимания. Ведь табло включали лишь при опасных лабораторных опытах, А наш курс, шедший строем, однажды остановился и затопал на месте. «Что случилось?» - подбежал встревоженный начальник курса. «Ничего, товарищ подполковник. Вот, написано стой, мы и остановились». Представляю, каково было Семенову переносить подобные студенческие хохмы.

    Но все это были шуточки. А вот нарушения секретного делопроизводства грозили уголовным наказанием. То кто-то унес секретный конспект в общежитие и читал на сон грядущий, то другой во время контрольной работы скомкал и разорвал испорченный лист, а он-то был засекречен. И потом мы всем отделением собирали кусочки, составляя из них единое целое. И только через час догадались заглянуть за батарею, куда тот сунул половину клочков. А ведь образованный человек, вроде…

    Занимались мы помногу. Утреннего подъема как такового не было. Но вставать надо было не позже 7 утра, чтобы к восьми успеть умыться, побриться (А тогда еще электробритв не было. У нас же на курсе было немало черных хлопцев-украинцев, у которых уже к обеду вновь проступала на щеках иссиня-черная щетина и им приходилось оправдываться перед Семеновым, что они брились утром), заправить двухярусную койку, не суперидеально, как в казарме, но все же прилично и красиво, с помощью «гитары» начистить асидолом пуговицы на шинели и кителе и пряжки на ремне (это потом появились анодированные, а наши латунные тускнели за сутки), подшить белый подворотничок, начистить до блеска сапоги. В 8 часов было построение, вроде бы неофициальное, но обязательное. На нем начальник курса осматривал нас, выговаривал  за какие-нибудь вчерашние прегрешения и отдавал распоряжения на нынешний день. Потом бежали на завтрак в столовую или буфет, где скапливалось немало народу. В 9 утра, получив папку, уже сидели в аудитории.

    Занятия длились с 9 до 14 часов. Весьма утомительными были переходы из одной аудиторию в другую. Ведь каждый предмет читался на поле определенной кафедры, где помещение было оборудовано стендами, макетами, схемами.

    Как известно, наша Академия располагалась в гигантском здании бывшего Воспитательного дома, построенного в 1765-1772 гг. по проекту архитектора Ю.М.Фельтена и под наблюдением зодчего К.И.Бланка крепостным архитектором промышленника Демидова Ситниковым. Замкнутый квадрат пятиэтажного главного корпуса с боковыми крыльями имели внутри сводчатые коридоры длиной до двухсот метров с многочисленными лестницами с почтенными чугунными ступенями. По ним удобно было бы передвигаться, если б они не были разделены перегородками и решетками, отделявшими разные аудитории, лаборатории и факультеты в зависимости от требований секретности. И каждые два часа нужно было бежать со своими папками откуда-нибудь с верхнего этажа в подвальную аудиторию, а потом снова переходить на второй этаж. И вот 500 пар сапог, барабаня подковами, бежали по трещавшему паркету коридора и чугунным резным ступеням лестниц. Гул отдавался по всему квадрату здания. Группы сталкивались между собой, а тут еще сновали группы нормального обучения – офицерские и курсантские. А с августа 1953 г. в Академию прибыл еще один студенческий набор в 400 человек. Число нас почти удвоилось! Словом, неописуемые передвижения народов. А спешить надо было, ибо некоторые переходы длились даже дольше, чем тянулась перемена. Даже и покурить было некогда. У некоторых решеток стояли солдаты-контролеры, проверяли пропуска. Но попробуй это делать по-настоящему, когда мимо летит в обоих направлениях  толпа лейтенантов, похожих, как клоны. Воины  лишь ошалело смотрели на нас.

      Между прочим, в 1920-е годы в этом здании располагался ВЦСПС и различные трудовые учреждения, в том числе редакция газеты «Гудок», где работали Илья Ильф и Евгений Петров. Именно тут по их воле искал стулья Остап Бендер и за ним бегала брошенная им мадам Грицацуева.

    На обед отводился час, потом два часа давалось на отдых. А с 17 часов начиналась обязательная самоподготовка. Впрочем, желающие могли идти зубрить с 15 часов. С перерывом на ужин самоподготовка длилась до 23 часов. Правда, после 21 часа ее можно было потихоньку сворачивать. Но все секретные части и библиотеки работали до 23 часов, равно, как и дежурные в аудиториях. И по воскресеньям с утра и до обеда, но это уже для желающих. Занятия шли шесть дней в неделю. Тогда ведь еще вся страна не имела выходных суббот.

    Большинство лаборанток, охранявших аудитории, были молодые девушки и женщины. Естественно, что вокруг них постоянно крутились наши ребята. Однако, дальше невинного флирта дело у них не шло. Видно, уже обжегшиеся на отношениях с кавалерами, лаборантки до серьезного не допускали, хотя большинство из них и пыталось зацепить в свои сети выгодного жениха-офицера. Между прочим, у нас процентов 20 уже были женаты, свершив свадебный обряд в ожидании окончания института. У многих были невесты. Ну, а остальные заводили знакомства в городе, кто длительные и серьезные, а кто легковесные. Были, правда, и такие, что довольствовались услугами настоящих проституток, которые караулили клиентов у «Метрополя» и вообще в центре горо-да. Но все же хотелось бы отметить, что почти все наши офицеры так и остались в своей жизни одноженцами, сохраняя свою любовь к жене и детям по пол-века. И главной причиной твердости семейных уз я считаю ту ответственность, к которой нас приучила наша необычная военная судьба, бросившая нас из студенческой вольницы в горнило государственных обязанностей и долга.

    Большинству слушателей из числа кадровых офицеров учеба давалась туго. Это были люди уже в возрасте 28-35 лет, семейные, многие повоевавшие и потянувшие армейскую лямку. Несколько раз к нам в общежитие заглядывал такой офицер со второго-третьего курса, пыхтевший над задачкой по матанализу или над векторной диаграммой по теоретической механике, и просил помочь решить ее. Наши же ребята в большинстве были отличники или хорошо успевающие, а потому щелкали эти задачи, как орешки. И майор изумленно хлопал глазами, глядя, как лихо разделываются за пять минут молодые лейтенанты с тем, над чем он мучился три дня.  

     Наши эрудиция и способность с ходу схватывать самые сложные учебные загадки, более того, еще и ставить в тупик своими вопросами военных профессоров, а то и вовсе подсказывать им определенные решения, изумляли многих преподавателей. А что уж говорить о начальниках курсов и начальстве спецнабора, которые привыкли иметь дело со средним уровнем слушателей.  Я помню, как наш Семенов перед какой-нибудь контрольной работой или зачетом, и уж вовсе перед экзаменом, воздействовал на нас, заставляя не покидать самоподготовку чуть не до полуночи. – «Как же так? Завтра контрольная, а вы уходите. Повторите еще раз материал, разберитесь до конца». А мы ему отвечаем, укладывая папки: - «Товарищ подполковник, все уже повторено, голова больше не варит. Да и контрольная не страшная». Бедный наш опекун, наверное, не спал всю ночь. А отделение наутро лихо писало контрольную и получало за нее 20 «отлично», 4 «хорошо» и 1 «удовлетворительно». Раз от разу, от контрольной к контрольной начальник курса начинал уверовать в наши силы и знания и относился к успевающим все более либерально. Правда были откровенные тупицы и бездельники, которым учеба давалась трудно. Вот уж с них он глаз не спускал. Были и у нас старательные ребята, но учеба им давалась трудно. Например, Миша Клименко или Юра Бореев, которые и в институтах-то учились на «тройки». А вот Валентину Караваеву мешали его пьянки. Случались и «двойки», и отдельные срывы у хороших учеников. Но это были исключения. Между прочим, Семенов меня полностью зауважал, когда я после отличных контрольных как-то прогулял всю ночь на встрече Первого Мая и наутро блестяще сдал трудный экзамен.     

     Вообще-то я всегда учился похвально, и в школе, и в институте, и в Академии. В обоих вузах я сдал свыше сотни экзаменов и зачетов. И у меня было всего три «хорошо» в ОПИ, и то на младших курсах, и одна «четверка» в Академии. Все остальные – «отлично». Причем, даже в Академии я не зубрил от зари до зари, используя всего лишь процентов 70-80 ресурсов учебного времени. Но скажу честно, в Академии у меня как-то устали мозги и я добрых лет восемь не мог ничего изучать с удовольствием. Сам процесс запоминания для меня стал неприятен. Лишь после этого срока я немного отошел. А учить ведь опять приходилось очень много. То, что входило в мои служебные обязанности, я попрежнему осваивал легко и с интересом. Но ведь нас пичкали массой всяких данных, которые ты обязан был знать – та же политподготовка, или я, ракетчик-механик, обязан был учить радилокацию – и теорию, и устройство аппаратуры. Зачем? Да лишь потому, что наши начальники-радисты считали только эту науку достойной областью, которую должен знать любой офицер. То же относилось и к боевому применению ракетного оружия, и к правилам транспортировки ракет, к защите от атомного оружия, и даже к знанию данных  авиации нашей и вероятного противника. Так вот от этого меня просто воротило.

        

 В первые месяцы в Академии с нами проводили и строевую подготовку, отрабатывая у нас военную выправку. Заодно учили и уставы. Все это велось в наше личное время. И хотя мы прошли курс молодого бойца еще в институте, но случались и потрясающие казусы. Например, некоторые из нас выходили в город в кителе, бриджах и сапогах, но сверху надевали гражданский плащ, что было грубейшим нарушением требований устава.    

. Другие долго не разрезали спинку у новой шинели или отрезали маленькие пуговички на нижнем заднем разрезе, архаизм, доживший с той поры, когда артиллеристы еще ездили верхами на лошадях. Представляете! А один ухитрился укоротить нижний край шинели вместо 30 см вдвое выше, превратив ее в подобие полупальто. Вообще  надо сказать, что большинство относилось к военной форме без особого благоговения. Но были и такие, на ком она сидела ладно, даже красиво.Среди таких был, например, Геня Иньков. Он и гимнастерку, и сапоги, и фуражку носил с особым шиком. А в подворотничок вшивал кусочек провода, чтобы тот был ровным. Лишь потом я узнал, что он, оказывается, еще до института обучался в Суворовском училище. Вот откуда у него военный лоск.

    Помню, во дворе, на плаце, начальник курса отрабатывал с нами прием отдания чести в одиночном движении. Мы чередой проходили перед ним, чеканя шаг, вскидывая руку к фуражке, повернув голову вправо и надувая грудь. А Семенов делал нам свои замечания. Потом мы шли обратно. И вот Толя Барвенко спросил Геннадий Иньков

нас, а как отдавать честь, если начальник слева? Хохмач Саня Войтович серьезно отвечал, что в таком случае честь отдается левой рукой. И вот Толя идет, со всем старанием вбивая подошвы в асфальт и вскинув голову. Подполковник Семенов смотрит и не может понять, в чем дело: офицер идет отлично, молодцевато, с соблюдением требований устава, но что-то прямо режет глаз, а что – сразу не ухватишь. И вдруг дрожащим голосом начальник курса спрашивает: «Лейтенант Барвенко, какой рукой вы отдаете честь?» - «Левой, товарищ подполковник. Вы же находитесь слева». Бедного Семенова чуть кондрашка не хватила. А мы так и грохнули смехом на весь плац.

     Этот Войтович вообще был большой шутник. Участник войны, гвардии старший лейтенант 30 лет, был призван в Академию из МЭМИИТА. Его жена Галя работала зам.администратора гастронома №2 на Арбате, бывшим тогда, действительно вторым продмагом столицы после Елисеевского магазина. Жили они в коммунальной квартире на 1-й Мещанской ул. (пр. Мира) угол Грохольского переулка. Внешне он был рыхлый, полноватый, со скептическими остротами относился к действительности. Юмор его был какой-то скрытый на первый взгляд, что-то от Михаила Зощенко. Был он немного подслеповат, ходил, волоча ноги, опустив ремень на низ живота, да еще таскал с собой старый кожаный пухлый портфель. Какой там лейтенант – этакий перезрелый чиновник. Как-то его на улице остановил полковник: «Вы почему честь не отдаете?» Саня не растерялся и убедительно отвечал: «Товарищ пол-ковник, согласно приказанию коменданта Московского гарнизона генерала Колесникова от 15 апреля сего года честь во время дождя не отдается. Я думаю, вам известно такое приказание». Полковник так и остался стоять с открытым ртом, глядя на этого солидного офицера.

    Почти каждую фразу Саня кончал словами «сами понимаете…». Мы его так и прозвали этим присловьем. Обладал он и многими афористичными фразами. Например, мог сказать толпившимся в дверях: «Что вы напираете, как на закуску?» Парень он был компанейский, не жадный, но экономный, всегда участвовал в наших компаниях, в том числе хлебосольно принимал нас на праздники в своей квартире, охотно помогал нам, но при возможности уходил от всех служебных тягот. В тот год он снабжал нас за небольшую плату «песнями на ребрах»: популярные тогда полузапретные песни П.Лещенко, А.Вертинского, В.Козина, Армстронга, немецкие трофейные шлягеры  и др. вырезали на дисках из толстых рентгеновских пленок. Конечно, качество было невысоким, но других взять было негде. Учился Саня неровно – часть «пятерок», часть «троек», хотя парень был умный. Иногда выходил с экзамена расстроенный – получил «тройку». За что? Не мог написать формулу Циолковского (а это, примерно, как не знать дважды два). «Как же ты так?» - сочувствующе упрекали мы его. «А кто ее знает? Ты знаешь? А, ничего ты не знаешь! » – возмущенно махал рукой Войтович.  По окончании Академии он остался в Москве, в управлении генерала Ниловского С.Ф., занимавшемся укомплектованием техникой будущих ракетных частей ПВО. К сожалению, после 1956 г. следы его мной утеряны.

     В первые недели произошло наше первое столкновение с бюрократией. Начфин Академии не стал нам выплачивать выходное пособие, ссылаясь на то, что призваны не с производства, а с учебы. Но ребята с других курсов отыскали номер и соответствующую статью правительственного постановления и доказали командованию свою правоту. Начфин спокойно распорядился выплатить всем пособие. Что, он не знал этого положения? Как будто из своего кармана выкладывал деньги.

      Понемногу разгружали Суворовский зал. Наше отделение перевели в большую комнату в общежитии, недалеко от буфета. Как-то ребята принесли пластинку и поставили ее на радиолу. А там был записан женский смех во всех вариациях, сначала скромное хихиканье, потом тихий и свободный, далее заливистый, затем женщина визжала от смеха, ойкала, кричала, захлебывалась, изнемогала от громкого хохота. Мы сами ржали, слушая этот диск. И однажды в комнату ворвался дежурный офицер в шпорах и при шашке: «Что тут происходит?» Он, поди, думал, что мы тут забавляемся с толстухой-буфетчицей. Майор изумился подобной пластинке и с интересом прослушал ее два раза.

    К старому зданию Академии примыкало целое крыло вдоль набережной, где помещались комнаты общежития и поликлиника с лазаретом-стационаром. Мне довелось лежать здесь дней десять с тяжелейшей простудой с высокой температурой. Здесь же находился большой спортзал с рядом малых. Среди наших товарищей было немало спортсменов. Особенно блистали баскетбольные и волейбольные команды из московских вузов - Авиационного и Энергетического. Там было даже несколько мастеров спорта. Но с общей массой занятия физкультурой предусмотрены не были. А времени на посещения секций у нас практически не было.

    Во дворе был построен новый учебный корпус, где в высоком зале разместили ракетную технику, по высоте не помещавшуюся ни в одной аудитории. Там же располагались артиллерийские орудия и минометы, по которым с нами провели однажды ознакомительную экскурсию. Ребята фронтовики сразу узнали старых знакомых, а мы всё это видели впервые. За этим ангаром находилась двухэтажная столовая, способная накормить в короткие пару часов две-три тысячи обедающих и немного меньше утром и в ужин. Отсюда же шел выход на Солянку, где на каменных воротах сохранились фигуры матерей с младенцами работы известного скульптора И.П.Витали.

                                                                                *       *        *     

    Коснусь немного философско-исторической и психологической стороны дела.

    Мы постоянно держали наше начальство в изумлении нашим непочтением к святыням воинской службы. Ведь как офицеры-слушатели, так и преподаватели, стремились попасть в Академию, дорожили этим местом, да и попадали сюда все же более лучшие военнослужащие, отбор был строгий. И они свято блюли всю атмосферу военной службы, все ее каноны, традиции и понятия, которые присущи кадровым военным. Да и годы училища и воинских частей развивали дальше эту ауру. У нас же подавляющее большинство совершенно не жаждало военной карьеры и попало сюда так же, как мы – в добровольно-принудительном порядке. Да, мы учились добросовестно и потом служили честно, со всей самоотдачей, но это были просто наши личные свойства. Большинство не ощущало себя военной косточкой.

                                                                           Я буду служить и исправно даже.

                                                                           Я выверну себя на изнанку.

                                                                           Но только пусть сначала Жуков скажет,

                                                                           Отслужи пять лет и иди на гражданку.

- так выразил тогдашние наши взгляды августовец Александр Ваулин. И разве мог кто предполагать, что служить-то придется не пять, а 25, 30, 35 и более лет.  

     Понятно, что на грани 40-50-х гг., по окончании Второй мировой войны, во всем мире произошли эпохальные изменения во всех областях жизни, политической, экономической, социальной, психологической, научной, в том  числе и в военной. Их так и назвали - революция в военном деле. Появилось страшное ядерное оружие небывалой мощности, способное в один миг уничтожить много-миллионные страны. Появились средства их доставки в любую точку Земного шара за пару десятков минут. Естественно, что и Советский Союз не мог остаться в стороне от этих процессов. И вот, в частности,  для создания Ракетных войск понадобились много-численные кадры. Причем, не через пять лет учебы в вузах и потом еще десять лет практики в войсках, а сегодня, немедленно, или, как говорилось «еще вчера». Вопрос был решен со сталинской прямолинейностью – Сколько нужно специалистов? 10 тысяч? Призвать 10 тысяч. Часть строевых офицеров, особенно артиллеристов-фронтовиков, направили на переподготовку. Но ракета отличается от пушки тем, что на весь артиллерийский дивизион или даже полк имеется лишь один инженер-ремонтник. А на ракетах на каждый агрегат надо сажать по инженеру и несколько техников. Где их взять? В 1951 г. в Артиллерийскую Академию было призвано с третьих курсов несколько десятков студентов близких специальностей, так называемый, декабрьский спецнабор. Но их было мало, да им еще и учиться надо три с половиной года. Но помимо ракетчиков войскам нужны другие специалисты – электрики, механики, траспортники, прибористы, химики, связисты, строители, медики, снабженцы, финансисты и проч. Эту проблему решили просто – призвали в армию требуемых специалистов, офицеров запаса, в возрасте от 30 до 50 лет и направили в войска по специальностям. Причем получалось так, что какой-нибудь главный инженер энергорайона в возрасте 40 лет и со стажем работы 20 лет, семейный человек, работавший в крупном городе, получал звездочки старшего инженер-лейтенанта и назначался главным энергетиком ракетной базы на должность подполковника. Подобный контингент и заполнил требуемые вакансии. Этих лиц обучали в Лефортовских казармах, в «коробочке», как ее называли. А самих специалистов назвали «тотальщиками». Еще призвали десятка два выпускников  факультета ракетной техники из МВТУ им. Э.Баумана.  

     А вот для подготовки специалистов непосредственно по ракетам призвали в феврале 1953 г. 500 студентов, а в августе – 400 из ведущих вузов страны – теплоэнергетиков, механиков, прибористов, радиоэлектронщиков, самолетчиков и др. И уже через 15 месяцев мы поступили в войска, молодые, сильные, умные, задорные. Проблема была решена. Между прочим, где студентов хватало, у мобилизующих был выбор, брали сплошь отличников. Это дало дополнительный результат. 32,3% выпускников февральского набора и 17% августовского получили диплом с отличием (похвастаюсь, и я тоже). Это был необычайно высокий процент не только для Академии, но и для вузов страны. Несколько слушателей спецнаборов были занесены на почетную доску Академии, как имевшие все отличные оценки в институте и здесь. Все это было сенсацией. К сожалению, такой научный потенциал не был использован в полной мере. Хотя среди спецнаборовцев 23 человека защитили докторские и 81 кандидатские диссертации, 12 стали лауреатами различных научных премий, многие награждены орденами. Почти две сотни из них прошли через НИИ МО - №4, ракетный, и №2 – ПВО. Не меньше служило в научных подразделениях полигонов. Немалое число стало высокими специалистами в воинских соединениях и военных округах, в аппарате Главкоматов и Министерства обороны, доцентами в военных вузах, крупными деятелями в конструкторских бюро и военных представительствах. Чуть не три четверти дослужились до звания инженер-полковник, 19 человек стали генерал-майорами. А двое из выдающихся августовцев, даже генерал-лейтенантами -  студент МЭИ Рюмкин Виктор Михайлович, , начальником НТК РВСН, то есть,  равным по должности зам. Главкома, и Захаров Аркадий Николаевич – зам.начальника ГРАУ,Председатель НТК, Лауреат Ленинской премии,. Поистине, это был «золотой фонд» Советской Армии.  

    И никого не интересовало согласие молодых людей, их мечты и надежды о работе в выбранных отраслях    промышленности и науки. Людей не было, были лишь винтики в огромной машине государственного механизма, перемалывающего людские судьбы. Но грех жаловаться – винтики, это все же не лагерная пыль. Условия нам были созданы шикарные – офицерские звания, высокое жалование, лучшие преподаватели, высокие должности по окончании Академии. А то, что 95% из нас не собиралось посвятить себя военной карьере, никого не интересовало. Конечно, если эти строки когда-нибудь прочтут офицеры из числа строевых командиров, то презрительно поморщатся – подумаешь парень с жиру бесится. Чего ему еще надо?  Училищной муштры ни порошинки не понюхал; Академию ему преподнесли на блюдечке; имея чин лейтенанта, был поставлен на майорскую, а то и подполковничью должность; всю жизнь имел дело с железками; а тут попробуй покомандовать  взводом, да лишь лет через пять выйти на батарею, где двести солдат, а среди них и разгильдяи, и самовольщики, и пьяницы; и из них надо сделать настоящих воинов, да и заниматься всем от их дисциплины и здоровья, и кончая портянками и гороховым супом; да командование и полковое, и армейское гоняет в хвост, и в гриву; и лишь на закате службы назначат тебя, да и то не всякого, командиром дивизиона. Это не то, что вы там, чистюли инженеры.  И при этом еще неустроенность быта, отсутствие квартиры, переезды  из одного глухого угла в другой.

     Конечно, в этом тоже есть своя правда. Не всем дано стать командирами, тем более, высшего звена – полка, дивизии, корпуса. Многие так и тянут до конца лямку майора или подполковника. И это является колоссальной проблемой морально-психологического плана. Например, если где-нибудь на заводе приехавшему министру представят этакого усатого и седого рабочего и скажут с гордостью, что вот Иван Иванович у нас 40 лет работает мастером цеха, то министр с уважением пожмет руку этому пролетарию. А вот если военному министру так же в полку представят седого служаку и отметят, что старший лейтенант Иванов служит у нас 25 лет командиром взвода, уверен, высший военачальник взорвется от возмущения – вы что тут, с ума все посходили? Вот она, особенность военной службы. Если ты не растешь вверх, то все время погружаешься вниз.

    Да, тяжело быть офицером. Но тут есть одно «но». В большинстве офицерские кадры комплектуются на добровольной основе. Ребята сами идут в военные училища, добровольно присягают служить всю жизнь. А служба, с точки зрения психологической насчитывает две стороны. Одна – ты получаешь власть над подчиненными, можешь ими командовать, заставлять делать всё по твоему желанию,  на твоей стороне закон и государственная машина. А власть над людьми упоительна и привлекательна. Общество тебе не дало богатств или политического трона, природа не дала тебе интеллекта академика или таланта живописца, музыканта, писателя. Как же удовлетворить жажду власти? А вот – тебе подчинены десять или сто офицеров и сто или тысячи солдат! Вторая сторона - мало кто жаждет принимать самостоятельные решения, точнее, ответственность за них, продумывать при этом многочисленные мелочи для достижения успешного результата. Большинство старается избегать самостоятельной ответственности. И в военной службе самое благодатное для этого поле. Есть локальная проблема – как ее решить говорит устав; есть глобальная проблема – пусть решает начальство, как прикажет, так и сделаем. Я доложил по команде, вот вы, отцы-командиры и решайте, а мое дело – подчиняться, что я и делаю достаточно охотно. Вот поэтому-то офицер и является человеком с определенным складом характера, со своеобразной психологией. Оно, конечно, слова, что есть такая профессия – Родину защищать, достаточно громки и ответственны. Но ведь и сталевар у мартена, и доярка у коровы тоже укрепляют могущество страны, правда почти без риска для собственной жизни. А вот психологическая сторона воинской службы основана не на этой громкой фразе, а на внутренней структуре индивидуума.   

    И вот когда собрали чуть не тысячу человек, сливки студенчества, накинули  ярмо военной службы на студенческую вольницу, на людей, пусть молодых, но научившихся уже мыслить аналитически и действовать самостоятельно, не доверяя бездумно авторитетам, не преклоняясь перед канонами и правилами, зачастую опровергая их консервативный традиционализм, то и возникает глубокая проблема. И это не пустые слова. Мы рослужили по 25-35 лет и большинство сохранило этот положительный дух «вольнодумства». Хотя служили мы добросовестно – нас ведь уже успели воспитать в духе строк гимна – «нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил» - и даже ввели  в военную службу, в науку и производство заметную струю свежих, нетрадиционных взглядов и методов, что позволило нам успешно решать многие вопросы становления новейших видов Вооруженных Сил. Хотя многим из нас при этом наставили немало синяков, а кое-кого и просто сломали, переломив им костяк свободного мышления и вытащив из них стержень смелости, что превратило их в обывателей, работавших «от сих до сих».

    Чтобы показать, как нам в последующем приходилось решать незнакомые задачи, брать на себя ответственность, не преувеличиваю, в государственном масштабе,  приведу один пример. И приведу не для того, чтобы похвастаться собственным умом, а просто этот эпизод мне отлично знаком. По окончании Академии, я и мой друг Виктор Рыжков получили назначения на зенитно-ракетные базы Войск ПВО начальниками важных и сложных объектов. Помимо того, что мы должны были наладить их эксплуатацию и обучить лейтенантов, начальников смен, чье образование не имело совершенно никакого отношения к работе объектов, научить гра-мотной и безопасной работе две сотни солдат с максимум семиклассным образованием, перед нами встала прозаическая задача составить годовую заявку на все потребные в будущем эксплуатационные материалы и запасные части. Как охватить всю эту гигантскую номенклатуру? Посоветоваться не с кем. Подобных объектов ранее во всех Вооруженных Силах не существовало, в институте мы учили теорию, но не приземленную практику, в Академии вообще не касались этих вопросов. И вот мы с Виктором взяли Политехнический словарь и пошли по всем его строкам. Буква «А» - асбест. Нужно. Асбест бывает листовой картон, шнуровой, асбокрошка. Шнуровой имеется диаметром 5 мм, 10, 20, 50. Сколько какого нам нужно? Примерно, столько. Закончив с асбес-том, перешли к абразивным материалам. Ведь в процессе ремонтов потребуется шлифование и притирка, скажем, клапанов. Нужен порошок, бруски, «шкурки» различной зернистости. Агат, полудрагоценный камень, из него делают подшипнички для приборов. Тоже нужная вещь. И так по всему алфавиту, пока к концу недели не дошли до якорной медной проволоки для перемотки роторов электромоторов. Получились три толстых общих тетради, примерно 20 тысяч номенклатур. Прикинули необходимое количество для остальных ракетных баз армии ПВО. И нашу заявку отправили аж в Управление генерал-лейтенанта Ниловского С.Ф., занимавшееся укомп-лектованием техникой и материалами вновь создаваемых войск ПВО. Проверить нас было некому. В армии и в Управлении было всего четыре специалиста этого направления – Рыжков, Владимир Сачков, Костя Лисовский и я. Нашу заявку передали в Госплан и вскоре из промышленности потекли ручейки материалов всех наименований и размеров на склады армии. И нужно сказать, что в целом, наша заявка жила почти 20 лет, претерпев уточнения не более, чем на 10 %. Вот что такое хорошая вузовская подготовка.   

     О том, в каких условиях изолированности от настоящих специалиство и старших товарищей консультантов приходилось нам трудиться, говорит такой факт, причем, истинный, а анекдотический. В этой заявке была написана позиция № 118 –минеральная вата – 3 тонны. Как известно, это отличный теплоизоляционный материал, изготавливаемый из тонких волокон расплавов силикатов и кальцитов, переносящий сверхвысокие температуры. Применение его весьма обычно в котельном деле. Вот мы и написали в заявке. Но машинистка допустила опечатку и напечатала «минеральная вода». Наша заявка поступила в управление Главного инженера армии, в отдел технического обьеспечения, поставлявший спецЗИП, а также радиодетали, лампы, конденсаторы, сопротивления, провода и т.п. Сам начальник отдела полковник Головин изумился, увидав, что на каждую котельную требуется по 3 тонны минеральной воды. Он позвонил мне лично и, не называя названия из соображений секретности, спросил по позиции 118-й, нельзя ли простую (имея в виду воду). А я отвечал (имея в виду вату), что простая не выдерживает высоких температур, а в заказанной, кроме того,. имеются пузырьки воздуха, которые улучшают ее рабочие качества. А зачем так много? Ну, большой расход за сезон.   – А какой марки, типа ? («Нарзан», «Джермук». «Славяновская» подразумевал Головин).

– Все равно, товарищ полковник!  На том телефонный диалог закончился. А в отделе кто-то еще сказал Головину, что сам знает, что в горячих цехах рабочие пьют минеральную воду – кочегары, сталевары, доменщики. И так бы и пошла заявка в Госплан, который в тот год ничего не жалел для системы ПВО, курируемой самим Лаврентием Берия. И так бы мы и стали получать вагонами какие-нибудь «Ессентуки». К счастью, об этом услыхал  Костя Лисовский и разъяснил, в чем суть позиции № 118, смеясь над всеми. А разобиженный Головин отругал моих начальников, что подписывают заявки с ошибками. Оно, конечно, я виноват, что не проверил отпечатанный текст, но всё же, всё же… А жаль, так бы и пили «Боржоми» во все века…

     А ведь в институтах, кроме нас, была масса ребят, тоже толковых, умных, знающих, жаждущих служить. Их вполне хватило бы на пять подобных спец-наборов. Но существовало еще одно сито – анкета! Всесильная анкета! Среди нас оказались слушатели лишь русской и украинской национальностей, еще совсем немного белорусов и татар. И всё! Никаких грузин и армян, узбеков и казахов. Почему? Этот вопрос адресуйте к Сталину и Берия. Я уже писал, что с евреями даже разговаривать на эту тему не желали. Безжалостно отметали всех, кто в войну жил на оккупированной территории. И уж вовсе нечего говорить о тех, у кого в анкетах были компрометирующие классовые обстоятельства – причастность родителей и дедов, да и других родственников, к службе в белых армиях, к классу кулачества, купечества, духовенства, причастности к различным оппозициям, а тем более родственным связям с репрессированными «врагами народа» или просто осужденными за уголовные преступления. И вот брали только нас, социально чистеньких, даже стерилизованных. Конечно, в этом тоже есть свой резон, но все же, но все же…

     Жалко, что никто из ученых мужей не занялся проблемой психологии молодых людей, попавших в спецнаборы. Даже в фундаментальных юбилейных монографиях Академии о нас, как об отдельном явлении, не сказано ни слова. А ведь количественно за год нас было выпущено столько, сколько ракетный факультет суммарно не выпустил за 10 лет до того, и после того. Нет трудов, посвященных нам в становлении новых видов Вооруженных Сил – РВСН и Войск ПВО страны, в развитии космической техники и ПРО, в работе военных представительств. Буквально крохами личных мемуаров отражены спецнаборовцы в деятельности крупнейших полигонов страны, например в очень интересной и красочной, хотя и маленькой, книге Анатолия Гриня под названием «Спецнабор в Ракетные войска в 1953 году. Студенты-лейтенанты в Капустином Яре», выпущенной в 2001 г. Лишь в вышедшей полвека спустя книге генерал-лейтенанта Волкова Е.Б, о которой я уже упоминал, автор уделяет целую главу февральскому и августовскому наборам. Но при этом он раскрывает, в основном, работу кафедр в организации учебного процесса больших масштабов и почти не касается «человеческого фактора». А жаль! Прошло именно полвека с той поры. Нас в живых осталось не более трети. Через несколько лет и те уйдут в тот мир, «где нет взводов и батарей».  И насколько труднее будет военному историку восстанавливать сведения об эпохальном вкладе в развитие оборонного могущества Советского Союза этими самыми 900-ми  бывшими студентами. Так воздадим должное их заслугам!

     Повторяю, институт привил нам умение анализировать, то есть, подвергать всё конструктивному сомнению, как к этому призывал еще Декарт, и требовать не просто голословных приказов, а доказательств целесообразности тех или иных действий. Знания – это еще не всё, в конце концов, и медведя можно научить плясать, а зайца бить в барабан. Нет, это было привитое нам умение размышлять, сначала над техническими проблемами, а потом и над жизненными, социальными. Мы уже ничего не могли принимать на веру, а требовали разъяснений, обоснований, сопоставлений и поиска лучшего варианта из многих представленных. И сейчас, через полстолетие, большинство из нас осталось исповедниками подобных взглядов.

     К сожалению, отсутствие подобного желания и умения анализировать присуще большинству людей, в том числе и высокообразованным. Люди не хотят и не умеют мыслить, заглядывать в глубь явлений, правильно сопоставлять факты и делать выводы, предпочитая усовывать свою голову в черепаший панцырь. Так меньше шансов, что ее откусят. Отсюда и тупое равнодушие к окружающему, и каждодневный бесцветный труд, не приносящий удовлетворения самому работнику и пользы обществу, и низменность интересов, совсем, как в анекдоте – пошлые кино, вино и домино; и вера во всякие «чудеса» и экстроявления, и даже негативное, а то и враждебное, отношение к тем, кто предлагает нечто нетривиальное, а учитывая, что труд оценивают в 10-20 раз ниже реальной стоимости, наплевательское к нему отношение и желание приобрести блага «на халяву»; и, наконец, податливость идти за тем вожаком, в руках которого кнут или пряник, не задумываясь, а куда же он приведет.   

     И подобное творится на Руси уже тысячу лет. Сначала князья рубили друг друга, а заодно и народ. Потом пришли татары или монголы, сильных убили, крепких сожгли, с остальных драли по три шкуры. Потом пошла череда самодержцев – Василиев и Иванов на престоле. Правда, поднялись немного после царя Бориса, сплотились за Русь православную, но и то все разорили самозванцы и польские магнаты, которым ради корысти продались столбовые бояре. Вот разве что Петр Первый всколыхнул страну, показал, что ежели работать хорошо, то и жить станем лучше. И потом Екатерина Великая, самая, на мой взгляд умнейшая правительница России

( опять спасители пришли из варягов!) ратовала за величие страны. Но и беспощадной шпагой Суворова трижды давила свободу Польского народа,  кровавой дланью Миниха рубила вольнолюбцев Пугачева. Спустя полвека прикоснулась Русь к мировой цивилизации, войдя вслед за Наполеоном в Париж. Да Николай Павлович недрогнувшей рукой расправился с вольнодумцами-декабристами. А дальше вообще пошла круговерть. Александр II-й оказался настолько прогрессивным, что отменил многовековое крепостное право. А еще более прогрессивные социалисты разорвали его бомбой в клочья. Ленин гениально использовал критический момент смуты, когда страна шагнула, было, по пути буржуазной демократии, с горсткой сообщников захватил власть, красочно пообещав землю крестьянам, фабрики рабочим, воду матросам. А сам уничтожил интеллигентый цвет нации. А о его преемнике Сталине и говорить не приходится. Дулами револьверов и винтовок он погнал к счастью советских людей, попутно расстреливая ропщущих и даже поддерживающих. Задачу так и не решил, как не удалось ее решить и Хрущеву, и Брежневу, и Горбачеву, и Ельцину, и, похоже, не очень-то получается у его преемника. Несчастная Русь! 

    И власть не стремилась никогда научить народ мыслить и анализировать. Ведь предержащим гораздо легче держать в узде тех, кто ни над чем не задумывается, нежели сомневающихся. Поэтому и пресекаются любые каналы, способствующие повышению уровня мышления народа даже там, где подобный подъем нужен для нормального функционирования той или иной организации и структуры. Вспомним, во что превратились сотни тысяч, если не миллионы, инженеров и техников в годы славного застоя. Серые безликие роботы, неспособные принимать самостоятельные решения. «Нам , мол, с вами думать неча, пусть, мол, думают вожди» - как писал Маяковский. Разве сравнишь их с гаршиновскими строителями Великой Сибирской железнодорожной магистрали или с жюль-верновским Сайрусом Смитом?  

    Но ведь человек тем и отличается от животных, что у него на плечах не просто череп, а думающий мозг. Всё остальное одинаково – мышцы, кровь, сердце, кишки,  легкие  - что у людей, что у зверей, Так вот и должен он использовать свой мозг на полную мощность, не дожидаясь указаний сверху. А ведь подобной бездумности людей способствует и закон энтропии – любая энергия переходит только с высшего уровня на низший, а никак не наоборот. Если человек не развивает свое мышление, он деградирует. Если он не смотрит «Идиота» Достоевского, а предпочитает «Дом-2», то сам постепенно превратится в ограниченного кретина, если вместо «Болеро» Равеля упивается «поющей бензоколонкой» Алсу, то постепенно и сам превратится в пустую бочку. Впрочем, умение анализировать – это целая наука, основанная на умении наблюдать, сопоставлять, делать логические выводы. А вот с логикой-то куда как слабовато, она у большинства не научная, а извращенная, «житейская». Но откуда взяться настоящей, если ни в школах, ни в большинстве вузов ее не преподают, хотя бы по учебнику профессора Асмуса? Вот, например, многим присущ ложный посыл: «после этого – значит, в результате этого». А подмена истинного основания ложным? Или, вообще, парадоксальные выводы: «Если у людей общий отец, то они братья. Петр и Федор братья. А их отец Иван – засранец!» Разве редко делают такие выводы в жизни? И в спорах, даже в научных дискуссиях бытует алогичность типа: один говорит - круглое, а оппонент спорит – нет, зеленое.  

    И очень плохо, когда к власти приходят люди, никогда не изучавшие логику, никогда не обучавшиеся аналитическому мышлению, зациклившиеся на одной идее и патологически не допускающие рассмотрения и развития нескольких вариантов. Конечно, политики и так преподносят народу все выводы именно в таком виде, который им выгоден. Ну, а народ что? А он не умеет отличить плевелов от зерен. Например, самый распространенный вывод: « На референдуме большинство населения, 57% высказалось за путь А в решении проблемы. Значит, мы и пойдем по этому пути!» Но ведь с этим не согласились 43% народа. Так что с ними де-лать? Плюнуть на их мнение? Заставить силой идти по пути А? Но ведь это почти половина населения! С точки зрения разума нужно было бы проанализировать ситуацию, опросить несогласных, что именно их не устраивает в этом варианте. Наверняка, это будут отдельные предложения. Тогда по ним нужно принимать компромиссные решения, устраивающие обе стороны. Это логично. У нас же действует другой метод – к чорту логику, пусть меньшинство безусловно подчиняется большинству. Скажите, будет ли надежно движение по пути А, если из 9 человек 4 против? Но своекорыстные политики идут еще дальше. На выборы не являются почти 75% избирателей. Тогда устанавливают закон – выборы действительны при наличии участников в 25%. Из них лишь 30% голосуют за этот путь А . Остальные участвующие раскидали свои голоса по другим вариантам. Итого за путь А проголосовало всего лишь 7,5% населения. Но эта нелогичная цифра объявляется большинством и вариант А принимается, как закон. И получается, что 1 из 14 навязывает свою волю остальным 13! Ничего себе большинство! Люди, опомнитесь, где же ваша логика, где же ваш анализ событий? Так вот законодатели делают такой вывод: отменить вообще барьер явки. Пусть придут хоть трое – признать выборы действительными. Ну и логика! И вообще отменить половину выборов. Например. губернаторов, судей и пр. Тебе не нравится ни один кандидат? Так теперь лишаем тебя права голосовать против всех. А пресловутый барьер в 7%? Если в стране 100 млн избирателей, то этот процент составит 7 млн избирателей. И если таких непрошедших партий, скажем 3 или пять, то отбрасываем голоса 20-35 млн жителей страны. Не многовато ли отшвырнуть столько людей на политическую свалку? А нередко вообще делается заведомо неверный вывод из полученных фактов. К примеру, какая-нибудь газета «ВВ» провела опрос среди подписчиков, как они относятся к политическому деятелю ХХ?  Оказалось, что 95% против него и лишь 5% за. Публикуется демагогический вывод – 95% народа против ХХ! И налицо самая грубая ошибка логического мышления – подмена одного основания другим. Ведь правильным-то выводом будет другой: газету «ВВ» выписывают лишь противники деятеля ХХ. Естественно, они и осуждают его деятельность.  Но скажите, многие ли в состоянии понять лживость первого вывода и логичность второго?

     Существует специальная наука, которая занимается разработкой правильных критериев тех или иных полу-ченных результатов. Называется она герменевтика. А кто слышал о ней не только среди простых граждан, но даже из числа  многих политических фигур?

    Очень часто на упреки, как же вы допустили такое злодейство, как сталинизм? старшее поколение отвечает – «Мы не виноваты. Что мы могли сделать? Попробуй, пикни – тебя сразу к стенке, враг народа…» Нет, виноваты и виноваты крепко. И дело не в том, что не боролись в открытую на баррикадах или с трибун. Для этого надо иметь не только мужество и готовность заведомо погибуть, но и создать определенную организацию, без этого не победишь безжалостную машину диктатуры. А виновато это поколение в том, что оно не хотело думать, не хотело анализировать те условия, в которых проживало. Вот если бы каждый не посчитал за труд осмыслить, а что же творится в стране, почему один за одним по ночам «черные вороны» увозят людей, почему большевики, проливавшие кровь за революцию, многие партийцы, военные, ученые, инженеры, писатели, врачи и еще больше простых тружеников оказываются «врагами народа», «англо-германо-японскими шпионами» и их расстреливают, «как бешенных собак», почему миллионы «справных хлеборобов» оказались кулаками и «злейшими врагами советской власти», почему десятки миллионов советских людей погибли в войне и фашистам удалось захватить тысячекилометровую территорию страны, почему целые народы оказались «предателями» и подлежали выселению и уничтожению, почему до сих пор пролетарии США, Англии, Франции и других стран не желают сбросить «иго буржуазии», а напротив, живут всё лучше и лучше, то и общественное мнение было бы иным. И такой список «почему» можно продолжить и дальше. А задав такие вопросы и осмыслив ответы на них, человек не стал бы бездумно петь осанны вождю и твердить, как заклинание – «жить стало лучше, жить стало веселей».

    И пусть бы после этого человек не шел никуда с криками протеста, с лозунгами «долой» и т.п. А просто шептался бы о том по ночам с женой или на кухне после третьей стопки вполголоса поделился бы с тем же закадычным другом и оказалось бы, что дружок думает так же. И тогда перестал бы молиться на новоявленного бога, перестал бы и детей приучать к этому и с дикой радостью плясать на обломках взорванных дедовых храмов, а думал бы: что же это за социализм такой мы строим, и стоит ли оно, общество всеобщей справедливости, той цены, что мы платим за него, и так ли уж непогрешимы те, под водительством кого мы идем к светлому будущему, все время отдаляющемуся от нас, как горизонт от путника.

     И пусть бы человек не свергал кровавого тирана. Но все равно тот почуял бы суммарную энергетику душевного народного противодействия. А после его смерти хотя бы простой человек уже мог высказать свое мнение: а такой ли преемник нужен на социалистическом троне? И может быть, поддержал бы полезные ростки, робко пробивающиеся сквозь асфальт тюремной страны. А там бы, глядишь, и не одним Новочеркасском 1962 года была бы красочна история борьбы народа за свои права, а появился бы еще десяток таких проснувшихся городов. И тогда бы новый правитель не посмел бы посылать туда героя войны, казачьего генерала Плиева расстреливать рабочих. И не стал бы народ мешками, вагонами и миллиардами бросать свое заработанное тяжким трудом богатство в пасть военно-промышленного Ваала, да еще и вопя при этом, что весь мир грозит нам войной. И не продолжал бы кормить бюрократов и партноменклатурщиков, присосавшихся к народному телу. И не сеял бы в мерзлую землю зерно ради пресловутого плана, а послал бы подальше бездельника-указчика из райкома, для которого главное – отчитаться, что нынешняя посевная закончена на две недели раньше прошлогодней. И уж не допустил бы, чтобы власть попала в руки впавшему в маразм генсеку и его миллионной армии прихлебателей, жадно набивающим себе карманы и квартиры народным добром и наделавшей многомиллиардные долги. И разве бы упустил он из рук плоды слома старой авгиевой системы и профукал исторический шанс перестройки, безропотно всё отдав семиглавому Молоху олигархии, оставив себе на пропитание лишь нищенские крохи из голодной корзины потребления. Повторяю, пусть бы он молча терпел сталинскую гарроту, но зато сразу бы после смерти кровавого «отца родного» развернул бы свои плечи. А уж дети-то и вовсе бы не познали этого поклонения и страха, а вступали бы в жизнь с гордо поднятой головой и расправленной грудью свободного гражданина. Тогда общество наше начало бы двигаться по дороге нормальной жизни на полвека раньше! А мы до сих бормочем – вот при Сталине был порядок! Думали бы тогда, оценивали, анализировали – и сейчас бы поняли, что не мы рабы и крепостные всех этих правительств, сенатов, префектур, ЖЭКов и даже милиций, а наоборот, мы их нанимаем, мы им платим зарплату, чтобы они обеспечивали нам нашу спокойную и цветущую жизнь. Но, увы, мы до сих пор корчимся в судорогах страха перед властью, пытаясь сохранить на себе старую экземическую кожу.

     Однако, народ не захотел принять на себя труд думать. Гораздо удобнее действовать по указке сверху, гораздо проще хватать при этом куски, которые кидал своим баранам верховный барин, и по-собачьи лизать его руки в благодарность за то, что не растрелял сегодня, не бросил за колючую проволоку, что гибелью каждого пятого мужика выиграл войну, которую сам и спровоцировал, что снизил цены вдвое, сперва подняв их вдесятеро. И подобное отношение продолжалось и дальше, в годы правления Хрущева, Брежнева, Андропова, Горбачева, Ельцина.  Чуть-чуть приподнимут голову, когда появляется призрак оттепели, а потом опять ныряем безропотно в свою затхлую нору на дне болота. Более того, помогали разгромить и выступления рабочих ГДР, даже стену построили, и гусеницами растоптали венгров, уничтожили Пражскую весну и польскую солидарность. И имперскую войну начали с народами Афганистана, а потом и с народом Чечни. А у себя сами же съели с потрохами Солженицына, Ростроповича, Галича с Высоцким, Сахарова, а за ними и Старовойтову, и Листьева, и Примакова, и Степашина, и Панфилову, и Рыжкова Владимира, и даже целые народные  партии, пусть пока еще не устоявшиеся, малочисленные, качающиеся, но уже с новым мировоззрением. Даже частокол воткнули, назначив 5 и 7 % кворума, чтоб не смел ни один новомыслящий попасть в какую-нибудь Думу (которую, опять же, народ нанял за свои денежки для организации своего блага, а она села ему на шею, да еще всяких Чубайсов и Зурабовых посадила). И, как уж сказано, запретили губернаторов избирать или голосовать против всех плохих для него кандидатов. И с необузданной радостью вандалов разгромили собственный многовековой союз, поддавшись на призывы демагогов, которым легче было захватить богатства и власть в расчлененном организме государства.

    Вот в этом смысле и верно утверждение, что каждый народ получает то правительство, которого он достоин. Вот в этом нежелании размышлять и анализировать и состоит историческая вина российских народов. И вот в такую пороховую эпоху и мы стали «государевыми слугами».

                                                                                  *      *      *

    Но вернемся к нашим техник-лейтенантам. Дух анализа и здоровых сомнений, отсутствие преклонения перед формализмом армейщины, отсутствие стремления к военной карьере, которые мы принесли с собой, крайне беспокоили наших начальников. Ведь армия зиждется на беспрекословном подчинении младших старшим. И если не привить нам этих чувств, то мы развалим устои армии. Давить впрямую и беспредельно на нас они не могли, понимая, что мы не простые курсанты или бывшие командиры рот и батарей. А потому они занялись нашим воспитанием. Сразу по нескольким направлениям.

    Нам ежечасно прививалась мысль, что теперь мы принадлежим к лучшей и возвышенной части общества – советскому офицерству. И в военных кругах мы – элита, «золотой фонд» советского офицерского корпуса. Указ о нашем призыве подписан еще самим товарищем Сталиным! Родина доверила нам новейшее грозное оружие, только одно и способное защитить Отечество от посягательств любых империалистических агрессоров. Мы должны гордиться этой высокой честью. А после окончания Академии наша роль и авторитет среди офицерства поднимутся еще выше, ведь в войсках процент лиц с академическим образованием крайне невелик.  Конечно, многое из этого не произносилось столь откровенно, а вливалось капля за каплей в наше сознание. Открыто же следовали тирады о Родине, патриотизме, чувстве личной ответственности за защиту социалистического Отечества, тесном сплочении вокруг Коммунистической партии, верности делу коммунизма, знамени Ленина-Сталина, идеалам Великой Октябрьской социалистической революции. И еще нам на основе воинских уставов постоянно и настойчиво внушалось сознание, что высшей доблестью военнослужащего является строжайшее соблюдение воинской дисциплины. Приказ начальника – закон для подчиненных, приказ командира - приказ Родины. Он должен быть выполнен точно и в срок, немыслимы никакие его обсуждения и критика.

     Наконец, еще одним каналом, которым нас удерживали в ежовых рукавицах, был режим секретности. Родина доверила нам секретнейшее оружие. А враг не дремлет, пытаясь выведать эту тайну. Потому мы должны быть до предела бдительными, и не только нигде не болтать о наших делах, но, вообще, не общаться ни с кем подозрительным и посторонним, а тем более – никаких контактов с иностранцами, каждый из которых является шпионом. Нельзя пить спиртное, ибо в пьяном виде можно выболтать любую тайну и попасться на вражескую провокацию. Даже прежде чем жениться, хорошо бы посоветоваться с начальством – а вдруг твоя подруга жизни или ее родня окажутся ненадежными людьми.

    Конечно, нам, с одной стороны, импонировала причастность к важным секретам, которые мы должны строго хранить. Мы даже с гордостью поглядывали на остальных окружающих, что вот, мол, нам доверено то, чего не знаете вы. Лишь потом мы поняли, что половина населения Москвы тоже причастна к аналогичным тайнам, ибо куда не сунься – везде почтовые ящики, где клепают железки и паяют радиоэлементы, а также разрабатывают их чертежи для тех же ракет и им подобным. Впрочем, к сохранению военной тайны нас приучали с детства. Еще октябрятами мы восхищались гайдаровским Мальчишем-Кибальчишем, который принял смерть, но не выдал тайны проклятому Буржуину. Или повесть про конника у Буденного, который съел секретный пакет, чтобы тот не попал в руки белогвардейцев. А уж сколько потом мы просмотрели таких кинофильмов и прочли книг про «шпионов» в те же годы Отечественной войны.  

     Как от зачумленных мы шарахались от иностранцев. Помню, как погорели двое наших ребят – Саня Введенский и Слава Елькин, которые сели пообедать в открытом кафе в парке им. Горького. К ним подошла солидная седая пара и на чисто русском языке спросила, не занято ли тут. А когда они сели, то завели разговор по-немецки. Ребятам даже водка в горло не пошла. Они скомкали обед, а, явившись в Академию, обо всем доложили Семенову. Он, конечно, похвалил их за честность – ведь докладывать о подобном ЧП требовали инструкции, но дал двойной втык – за употребление спиртных напитков и за контакт с иностранцами, которые оказались (вот ведь, узнали же соответствующие органы) работниками посольства ФРГ.   

         А мы продолжали потрясать основы военных основ. Как, например, чувствовал себя начальник курса, когда ему задавали вопрос – зачем везде и повсюду отдавать честь? Это в деревне все люди знакомы, а в Москве? Ну, ладно, своим начальникам или тем же преподавателям. А в городе военные встречаются на каждом шагу – на улицах, в магазинах, в театре, в метро, включая эскалаторы. И везде надо прикладывать руку к козырьку. Задохнувшийся от такой кощунственной сентенции, начальник курса потихоньку приходил в себя и начинал толковать о высоком назначении этого ритуала, о принадлежности даже незнакомых военнослужащих к общему братству защитников Родины и т.д. Ну, а как нам быть в  Академии – где на тесном пятачке толкутся тысячи три военнослужащих – генералы, офицеры преподаватели и слушатели, курсанты, солдаты полка обслуживания, причем из офицеров мы были самыми младшими – техник-лейтенантами? И тут в коридорах и на лестницах полагалось всем друг другу отдавать честь даже при не надетом головном уборе. Причем первыми это обязаны были делать младшие. Выглядел этот ритуал по уставу неким павловским анахронизмом. Идет какой-нибудь подполковник, навстречу наш брат лейтенант. За 5-6 шагов оба переходят на строевой шаг, оттягивая высоко поднимаемые носки сапог и с силой шлепая подошвами по паркету, прижимают руки к бокам, а затем резко, будто выстреливая, поворачивают головы лицами друг к другу и смотрят, выпучив глаза. Представляете, как это выглядит в коридоре или где-нибудь в вестибюле столовой? Правда, большинство преподавателей в ответ лишь легонько кивали головой. Но среди слушателей находились рьяные служаки, старшие по званию, и делали нам замечания за неотдание чести.

      А как все это реализовалось на практике? Даже на территории Академии мы еще проявляли пивычки студенческой вольницы. Например, звенел звонок об окончании последней лекции, мы совали папки папконосам, и, презрев всякую офицерскую солидность, вся орава в 500 человек неслась, сломя голову и грохоча сапогами по чугунным ступеням, в столовую через двор, даже не надев фуражек. Кому охота отстаивать очередь в двух гардеробах, в корделоже главного здания и в столовой? Наши потоки из разных аудиторий и подъездов, подобно тоненьким струйкам тающих ледников сливались в ручейки, а потом и вовсе становились бурной полноводной рекой.  И при этом – о ужас, не отдавали честь не только дежурному по Академии и встречным старшим офицерам, но даже Академическому Знамени, что уж было верхом кощунства и попрания святынь.

      А однажды вся эта несущаяся толпа свалила с ног попавшегося ей в коридоре видного деятеля Академии Артиллерийских наук маршала артиллерии Чистякова М.Н., почтенного 57-летнего старца. После этого наше командование несколько дней проводило с нами усиленную воспитательную работу, а для начала запретило пользоваться тем подъездом, который был на территории этого научного заведения.

     Но самым страшным злом было пьянство или, как оно называлось официально, злоупотребление спиртными напитками. Нам сразу же положили высокое денежное содержание. Так называлось жалованье, которое государство платило своим офицерам. Интересно, моя бабушка всегда говорила «жалованье», а не «зарплата». Такое у нее осталось с дореволюционных времен, когда хозяин «жаловал» своих работников деньгами. Это потом привился термин «заработная плата», хотя правильней было бы для формирования трудового сознания называть ее «заработанная плата», тогда было бы ясно, за что тебе дают деньги. А про наше довольствие Костя Лисовский и Саня Войтович говорили, что раз у нас «денежное содержание», то мы содержанки у государства, оно содержит нас и за это требует всё, чего его, государства, душа пожелает.

     Я, например, облюбовал небольшой ресторанчик «Урал» на углу Петровки и Столешникова переулка. Я ходил туда по воскресеньям днем обедать. Меню у меня практически было постоянным – салат, любимый суп-солянка, сочная отбивная, кофе-гляссе,  150 г коньяка и бутылка минеральной. Постепенно меня там приметили, запоминали мои чаевые, стал знать сам мэтр Иван Степанович. Всегда приветливо усаживал за уютный столик, иногда рекомендовал интересное новое появившееся блюдо. А официанты даже перестали подсовывать вместо марочных «Греми» или «Енисели» какие-нибудь 3 звездочки, да еще и разбавленные водкой и портвейном, тем более я как-то ткнул носом их в такой жульнический напиток. В эпоху дружбы с Китаем я тут попробовал бамбуковую водку, теплый ханшин (пакость отвратная) и рис с трепангами. Это уже потом на площади Маяковского в бывшей гостинице КГБ сделали отель «Пекин» с таким же рестораном, где стали удивлять всей этой экзотикой. Между прочим, лишь спустя полвека я узнал, что до войны некий сотрудник разведки НКВД завербованным  им работникам иностранных посольств и фирм именно в этом ресторане «Урал» устраивал их встречи  с балеринами Большого театра. Звали его Николай Иванович Кузнецов, тот самый легендарный герой-разведчик Пауль Зиберт в годы войны.

    Меру же в спиртном многие не знали. Потому и происходили различные инциденты. То нарвутся на патрулей, то даже драку затеют или дебош, то кто пьяный свалится на улице во всей военной форме, то где-то на стороне пробудет всю ночь и заявится в Академию лишь утром, то вернется в два-три часа ночи. А проходить нужно было мимо дежурного, а коли там окажется рьяный дежурный – возьмет и запишет пьяного лейтенанта. И хотя эти казусы были и не столь обширны, но ведь и нас было много, в обоих наборах, февральском и августовском почти 900 человек. Пусть даже в месяц попадется 1%, это уже десяток нарушителей, два случая в неделю. А некоторые и вовсе попадались систематически – раз или два в месяц.        Так вот нам выплачивали  950 рублей как слушателям 5-го курса и 500 рублей за воинское звание лейтенанта. (Это в «старых» деньгах, до изменения масштаба цен 1961 г.). Итого 1450 рублей, правда, из них вычитали рублей 150 подоходного налога, столько же мы платили по подписке на заём, еще 2% комсомольских взносов и 30 рублей за общежитие. Но все равно оставалось 1100 рублей, это раза в четыре выше студенческой стипендии. На еду уходило рублей 500-600. Всякие туалетные принадлежности, полотно на подворотнички, или сапожный крем и асидол для чистки пуговиц – все это мелочь. Ну, приобретали кое-какие вещи. Ходили в кино, театр, на футбол или в баню, покупали книги. Я сам купил редкую по тем временам книгу Сытина «История московских улиц», да и то еще Вадик Фирстов составил протекцию.

     И вот после всего оставалось рублей 200-300-400. В те времена поллитра «Московской» водки стоил 28 руб.70 коп., а дешевая похуже – совсем 22-50. В ресторане – на 20% выше. На 20 рублей можно было взять граммов 300 водки и бутылку пива, то есть, неплохо выпить, а еще на червонец - салат,  бифштекс и десерт. Итого за посещение ресторана 30 рублей. А с шиком – не более 50 рублей. А в каком-нибудь кафе или пельменной можно было обойтись 10-15 рублями. Ходи хоть каждый день. И ходили.

     Нам было категорически запрещено посещать рестораны, где бывают иностранцы – «Националь», «Гранд-Отель», «Метрополь», «Савой». Но ведь оставались еще десятки других. Мы, например, облюбовали «Аврору» на Петровских линиях (потом его переименовали в «Будапешт») или захудалый подвальчик «Иртыш» на площади Дзержинского, где с торца здания Политехнического музея теснились старые двухэтажные домишки. Сейчас там скверик с камнем-памятником жертвам сталинского террора. В теплое время года ходили в открытые шестигранники в ЦПКиО им. Горького или в Сокольники, а то на ВДНХ, особенно большими компаниями. Популярными были кафе на Маросейке, мы его называли «У Катьки» по имени какой-то разбитной официантки, или пельменная в проезде Серова. Туда ходили чаще в одиночку или на пару с товарищем. И уж почти никогда не брезговали посещением таких заведений после бани. Не зря говорится – год не пей, а после бани продай грязное белье и выпей

     Вот и собирал нас дважды на неделе полковник Предко и грозным тоном держал перед нами стандартную речь: «15 апреля в 19 часов лейтенанты Ямщиков и Богушев зашли в шалман, выпили по сто грамм (кто же сознается, что выжрали по бутылке!) и по кружке пива босяцким методом, познакомились с женщинами легкого поведения, в пьяном виде устроили дебош, оказали сопротивление милиции и были задержаны комендантским патрулем». Мы сидели в зале Дзержинского, а на просцениуме стояли виновники – здоровенный толстогубый Боря Ямщиков с фиолетовым фонарем под глазом и его дружок Петя Богушев с зеленым помятым лицом и дрожащими руками.     В следующий раз Предко опять произносил свой монолог, меняя только фамилии и некоторые детали: «Лейтенант Егоров после посещения Центральных бань зашел в пельменную в проезде Серова, выпил сто грамм и стакан портвейна…».  Между прочим, Ямщиков был назначен на ракетный полигон в Кап.Яр, продолжад и там манкировать службой и пьянствовать, пока через несколько лет не был уволен из Вооруженных Сил по приговору суда офицерской чести.  

    Далее следовала разносная речь о недопустимости пьянства со стороны советского офицера, различные угрозы и запреты. Так, например, нам было запрещено выходить из Академии в гражданской одежде без разрешения начальника курса, а тому предписывалось давать таковые лишь в исключительных случаях. Ребята подняли хай, обратились с протестами, так как подобное приказание противоречило уставу, разрешавшему офицерам во внеслужебное время носить гражданское платье. Но начальство не хотело отменять свое незаконное решение. Нередко заглядывало в шкафы и требовало убрать из них костюмы, сдав их в камеру хранения. (Между прочим, после революции 1905-07 гг. император Николай II издал указ, запрещавший офицерам появляться в гражданской одежде даже вне службы!).Тогда мы попросту стали одеваться в цивильные пиджаки и брюки, минуя начальника курса, и уходить из Академии тайком. Мне повезло. Еще в институте родители сшили мне из дорогого серого коверкота модный макинтош-реглан. И я его надевал с белым шелковым шарфиком, ходил без головного убора. В макинтоше, да еще со своими волосами блондина я вполне сходил за немца и дежурные меня не трогали. А немцы, как и другие офицеры из стран народной демократии, учились в то время в Академии.

 

     Проштрафившихся в пьянстве наказывали по всей строгости Дисциплинарного устава – объявляли выговор, сажали под домашний арест, кого-то даже отправляли на городскую гауптвахту. Нескольких человек судили судом офицерской чести, двоих разжаловали до младших лейтенантов, а одного, самого злостного, за неоднократные пьянки, особенно  последнюю, когда он отсутствовал в Академии девять дней, даже отчислили оттуда и направили служить в войска. Но, пожалуй, самым весомым наказанием была угроза при назначении после окончания учебы нарушителей дисциплины направлять в самые глухие части на низшие должности.

    Как-то раз наши начальники объявили, что так как несколько человек, будучи в городе, напились и попали в комендатуру, весь курс лишается права на увольнение. Опять этот принцип коллективной ответственности. Вот так нас в военных лагерях в институте сержанты заставляли всем взводом после отбоя ползать по плацу в пыли. Но теперь уж дудки! Не на таких напали, Мы были уже не зеленые пугливые юнцы! Ребята подняли шум, обещали пожаловаться вплоть до Военного Министра или перестать ходить на занятия. Пришлось нашим лихим командирам пойти на попятную и отменить свое неправедное решение. И вообще вопрос был поставлен так: в приказах Министра нет запретов офицерам употреблять спиртные напитки и посещать рестораны и кафе. А есть только требования санкций к нарушителям дисциплины. Поэтому и наказывайте их, а не всех. Причем, больше всего отстаивали права те, кто не увлекался «шалманами». Просто на этом фоне шла борьба за свободу личности. Потому нашему начальству пришлось быть осторожным в своих решениях. Конечно, если б так себя вел какой-нибудь кадровый офицер, его с треском вышибли из Академии. А тут наше количество было определено высочайшими положениями и начальство Академии не имело права лишиться хоть одного человека. Правда. все же естественная убыль была – по болезни, по смерти и др.  Окончило выпуск 894 человека.

    Меня, как бывшего секретаря факультетского бюро, по рекомендации нашего командования избрали (назначили) секретарем комсомола нашего курса «В». Работать нашему бюро тут было куда проще, чем в институте. По команде, чуть не строем, приходили на собрание, в том числе и члены партии, и даже некомсомольцы.Впрочем,последних, по-моему, у нас вообще не было, а партийцы насчитывали человек десять.          

 По указанию готовили выступления. Все решения принимали по указке начальства. И повестки собраний и заседаний бюро были однообразны – качество учебы и дисциплины, важные события в стране, кое-какие культ-массовые мероприятия, особо следили за конспектированием первоисточников по марксизму-ленинизму– и всё. Отсутствовал и такой тяжелый участок, как выпуск стенгазеты. Помню, как меня мучила эта проблема при комсомольской работе в институте. Уже тогда я, да и все остальные, чувствовали формализм этого требования. Но требования были строги – раз в месяц, максимум в два, в каждом курсе должна выйти стенгазета. И при этом все заметки должны соответствовать определенным партийно-советским канонам.  Здесь этого не было нужно, а потому не  

приходилось «гонять» комсоргов и «редакторов», требуя от них написания довольно формальных заметок. А члены партии были, в основном   

 

фронтовики, такие, как Волошин, Щенин, Дмитрий Касаткин, Саня Войтович или просто старшие товарищи – Володя Воронков, Николай Шалев, парторг Володя Жестков 

      Во всю работал и репрессивный аппарат комсомольской организации. Воронков Владимир Павлович         Вопросы укрепления воинской дисциплины стояли чуть ли не на каждом собрании и заседании бюро. А уж пьяниц разбирали в персональном порядке. Но и тут шла дифференциация, несмотря на большой нажим со стороны начальника курса или факультетского комитета комсомола. Например, одного хорошего и дисциплинированного парня записал дежурный по Академии, что тот пришел в пол-первого ночи и с запахом алкоголя. Мы возмутились: а что, собственно, произошло? Что он нарушил? Офицеры имеют право круглосуточного входа и выхода, в городе и при возвращении он вел себя нормально, а в ресторане был на дне рождения друга. Поэтому большинство собрания отказалось выносить ему даже порицание. Также защитили одного дисциплинированного офицера, который в толчее у метро не заметил стоявшего за колонной патрульного майора и не отдал ему честь. Собрание даже отказалось разбирать «нарушителя», считая, что он ни в чем не виноват. Что за манера у этих патрулей прятаться в кустах!

     Зато уж тем, кто напивался, хулиганил и дебоширил, спуску не давали. У нас в отделении рекорд в этом плане поставили Валентин Караваев и Александр Введенский, оба из Куйбышевского индустриального института. Последний вообще свалился в пьяном виде на улице и его подобрала милиция, а Караваев, напившись, всегда учинял дебоши в ресторане, дрался с милицией и патрулями, устроил пьяный скандал у дежурного по Академии, раза два пьяный буянил в общежитии, так что пришедшие из других комнат старшие офицеры велели нам утихомирить его. Пожалуй, он был попросту алкоголиком. Попался на каком-то скандале и Елькин. Были такие же хулиганы и в других отделениях. Всех их разбирали на комсомольских собраниях и объявили замечания. Караваеву же, в конце концов, на бюро был объявлен выговор, который потом утвердило собрание.

     Расскажу немного о моем отношении к комсомольской работе. Еще в 1942 году в школе в Куйбышеве меня приняли в пионеры и избрали в совет классного отряда. В 1945 г. в Николаеве я вступил в ЛКСМУ – это Украинская организация ВЛКСМ. Потом в школе и в институте прошел путь комсорга группы, члена бюро, зам.секретаря факультетского бюро. За эти годы я вполне освоился с бюрократическими канонами проведения собраний, в том числе отчетно-выборных с процедурой голосования, заседаний бюро, учетом поручений, приемом в комсомол, бесед в райкоме. (Не думайте, что это так просто. Например, излюбленный вопрос вступающим был такого типа: «Назовите ордена, которыми награжден комсомол, когда и за что?» Позже придумали другой: «Кто секретарь ЦК комсомола Демократической Республики Вьетнам?»). Кроме того, у меня природно отсутствовал страх перед публичными выступлениями. На любых заседаниях и собраниях я мог свободно выступить. А среди соучеников я пользовался авторитетом за товарищескую чуткость, отсутствие подлаживания под мнение руководителей, активность, добросовестность, порядочность и высокое качество учебы. Впрочем, хватит хвалить себя. В то же время я не рвался пойти по карьере комсомольского работника. Одно время я вел сектор в бюро по успеваемости и посещаемости и немало гонял двоечников и нерадивых сачков. На третьем курсе я увлекся работой нашего институтского хора (каюсь, как я уже писал, к этому меня привело увлечение одной из его знаменитых в институте солисток). И вместе с Вадиком Левиным, который был председателем факультетского профбюро, мы развили бурную деятельность и вовлекли массу народу в хор, сначала с нашего факультета, потом и с других. Хор с 20 человек увеличился до 120 ! Я и Володя Шпрингер пели там первыми тенорами, а Вадик и Володя Пшенко – вторыми. Вообще же наш хор под руководством даровитой выпускницы Одесской консерватории по классу вокала профессора Пигрова Татьяны Азарьевны Кагель добился немалых успехов. Мы пели на восемь голосов! Иногда даже не под аккомпанемент пианино нашего хормейстера Ольги Ефимовны, но а саpellа. В репертуаре были обязательные песни про Сталина, а также гремевшие тогда песни за мир, такие, например, как «Марш демократической молодежи», «Москва-Пекин» или «Песня французских докеров», которую мы исполняли на французском языке. Пели «Урожайную» из фильма «Кубанские казаки» и «Заздравную чашу» из «Весны», дуэт Стеллы и Янко из оперетты «Вольный ветер» и «Песенку Пепиты», многие студенческие и лирические песни, а также классику – «Прелюд» Шопена, «Чеченец ходит за рекой» на слова М.Ю.Лермонтова;  «Щедрик » украинского композитора Леонтовича., (Его записали на пленку в Одесском радиокомитете, а что такое?), Мы даже выступили на сцене знаменитого Одесского оперного театра. За два года я получил от нашей руководительницы Т.Кагель немало знаний и умения в области вокала и на всю жизнь сохранил любовь к пению и даже некоторые к нему способности. Например, в факультетской самодеятельности исполнял песни солистом. Энтузиазм участников был огромный. Не могу не вспомнить наших ведущих хористов: девчат – Маю Шапировскую, Свету Свиридову, Люду Климову, Софу Задунайскую, Лилю Губерман, Нину Куценко, Милу Фридман, Аллу Сулимову (кстати, жену Гены Инькова) и многих других  и ребят – Толика Вулихмана, Эдика  Птичкина, Володю Могильного, Игоря Кацнельсона, Марика Менакера, братьев-близнецов Авика и Марика Коротиных, Сергея Мелконяна - всех не перечислишь. Каюсь, входил в эту когорту и я.  В итоге мы победили всех и заняли первое место среди вузов города и должны были ехать на студенческую Олимпиаду Украины в Киев. Но… интриги сильней правды. Поехал наш главный конкурент, хор Одесского государственного университета, занявший второе место. Наше разочарование и злость были неописуемы. И после этого энтузиазм был убит вопиющей несправедливостью, постепенно хор распался, бросили заниматься в нем несколько десятков участников, а многие окончили институт или ушли в дипломники. Так  наступил закат.     

     К тому времени, в конце четвертого курса, я был уже заместителем секретаря факультетского бюро, собирал членские взносы, участвовал в заседаниях Комитета комсомола института, выполнял поручения райкома по проверке заводских комсомольских организаций на Пересыпи. Немалую работу, агитационную и организаторскую,  мы проводили по важнейшему священнодействию тех времен – выборам депутатов в Верховный и местные Советы, хотя выбора-то как раз и не было, кандидат-то в бюллетене всегда был один!  А секретарем факультета был студент 5-го курса Коля Кононенко, отличник учебы, умный толковый парень, хороший товарищ, активный общественник, к тому же расписной красавец. Он и в институт-то поступил 4 года назад без экзаменов, окончив школу в Виннице с золотой медалью. И вдруг гром среди  ясного неба. Раскопали, что эту медаль он просто купил за деньги! Было скандальное разбирательство. Его исключили из комсомола и из института. Правда, ему потом удалось устроиться в Воднотранспортный институт. Но, сами понимаете, какая карьера могла сложиться у инженера, исключенного из комсомола за обман и мошенничество! Меня же Комитет кооптировал на его место, в факультетские секретари. И я исполнял эту должность до окончания учебы на 5 курсе, когда прекратил свои полномочия в связи с переходом к дипломной работе. Дипломантов у нас ничем общественным уже не загружали.       

     Конечно, повторяю, комсомольская работа в Академии была в сто раз легче институтской. В бюро избрали еще нескольких человек, в том числе заместителем Виктора Бородаева, а культсектором Сашу Ляшенко из Харьковского политехнического института. Это был крепкий красивый украинский парубок, с присущей ему энергией, общительностью, юмором, сам неплохо певший под гитару. Он организовал пару встреч, вечеров отдыха с соседними московскими вузами, несколько посещений театров. А на большее у нас и времени-то не хватало.

     Были, правда, темы обсуждений посерьезнее. Осенью 1953 года пошла волна, хотя и небольшая, связанная с семейными делами. В бюро пропусков Академии стали являться молодые женщины с заявлениями на имя командования. Дескать, лейтенант такой-то «обкрутил» ее в отпуске, обещал жениться, а теперь и носа не кажет. Некоторые даже объявлялись беременными, приводили с собой свидетелей. Набралось  десятка полтора таких претензий (по всему набору). Дела были настолько серьезными, что ими занималось политуправление Академии. Конечно, большинство случаев оказались шантажом – лейтенанты, да еще академики, были завидными женихами. Но несколько  случаев, после признания самих офицеров, были решены в пользу жалобщиц. Ребят понудили жениться. Один такой случай произошел и у нас на курсе. Не буду называть фамилию этого товарища. Но после неоднократных бесед с начальством и заслушиванием на бюро он покаялся, что и в самом деле имел определенные отношения с этой девицей и обещал жениться на ней. Более того, потом они расписались. Но все равно, прожив несколько лет, развелись. Насильно мил не будешь. И решением собрания счастье не построишь. Потом он женился вторично. И живет по сей день с нынешней женой, детьми, внуками - успешная семья. Жаль только, теперь ему в его 78 лет здоровья во многом не хватает.  Вообще-то, он хороший человек.

    А в стране назревали некие сдвиги, характеризующие изменения обстановки после смерти И.В.Сталина. Уже в марте 1953 г. газеты опубликовали правительственное известие, что «врачи-убийцы» оказались вовсе не преступниками и злодеями в белых халатах, а честными советскими медиками, оклеветанными провокаторами. А потому Виноградову, Когану, Раппопорту и другим возвращена свобода. А гражданка Тимашук, которая приняла такое рьяное участие в их «разоблачении» - авантюристка, и потому ее лишают ордена Ленина, пожалованного за ложный донос.

    Жена Игоря Щенина Валентина, учившаяся в 1-м Московском мединституте, рассказывала, как к ним возратился ранее преподававший профессор Коган, весь желтый, худой, с выщипанной бородкой. Он категорически отказывался рассказывать кому бы то ни было о днях, проведенных в застенках КГБ.

    В апреле неожиданно собрали всех членов партии Академии и они долго заседали в зале. Были там и наши коммунисты.  Им читали секретнейшее письмо ЦК. О чем шла речь – все они молчали. А потом потихоньку стали просачиваться слухи – арестован Берия. Говорили, что, вроде бы, он собирался устроить государственный переворот, арестовать все Политбюро, в первую очередь Хрущева и Маленкова, на торжественном Первомайском заседании в Большом театре.

    Затем в газетах появились официальные сообщения, что Берия организовал антипартийный и антиправительственный заговор с целью узурпации власти, что он повинен в репрессиях против невинных советских людей, и вообще еще со времен революции до сегодняшнего дня является махровым агентом англо-американской разведки, и в 1918 г. был грузинским меньшевиком и злейшим врагом советской власти. Попутно разбирался его развратный образ жизни. Говорили, что он брал себе в любовницы любую понравившуюся женщину – медленно проезжал в автомобиле по Москве и высматривал. А потом арестовывал мужа или родителей и шантажировал их арестом ту, которую выбрал себе в наложницы. 

     В день его ареста в Москве чувствовалась некая напряженность, появились машины с солдатами, поползли слухи о некоем «дне Х». Во всяком случае, нас в те дни в город не выпускали, а начальникам курсов было велено, чтоб мы были готовы… к чему? Никто не знал, и нам не говорил. Да ведь никто и не знал о предстоящем аресте Берия, кроме Хрущева и нескольких высших военных. Сейчас подробности его ареста, судебного следствия, приговора и казни широко известны. Также, как известны и действия Политбюро по нейтрализации «личной гвардии» Берия – дивизии им. Дзержинского, чей городок находится возле Балашихи. Ведь если б эта громада мотопехоты, артиллерии и танков двинулась бы на выручку своему шефу, то произошло бы страшное кровопролитие. Всё обошлось мирным путем… А тогда слухи плодились все шире и шире. Это событие даже связывали с какими-то конфронтационными мероприятиями в Западном и Восточном Берлине. Сейчас опять-таки всё известно об этих событиях мая 1953 года во многих городах  Германии, о выступлениях сотен тысяч рабочих, недовольных снижением тарифных расценок и экономической политикой социалистического правительства. В подавлении их выступлений полицию и армию ГДР поддерживали и советские оккупационные войска. Но, повторяю, это все известно сейчас из широких публикаций, а тогда - либо официальные сведения о вражеских происках, либо неясные слухи…    

     Спустя недели три после прибытия, то есть в апреле, нас стали отпускать в город. В Москве у меня, практически, было лишь одно знакомое семейство – Фомины. Глава его, контр-адмирал-инженер Петр Фомич, лет 50. и его жена Раиса Алексеевна стали друзьями с моими родителями еще в 1944 г. в Николаеве. В этом городе, как известно, было два гигантских судостроительных завода, на которых даже строили линкоры и другие военные корабли – Завод им. Андрэ Марти  (это был один из тех французов-коммунистов, который поднял в 1918 г. французскую эскадру на уход из Одессы. Потом он стал секретарем Французской компартии, светочем коммунизма в Европе. Но после того, как он перешел в 60-е годы на позиции еврокоммунизма, выступившего против закоснелых догм Сталина, Ленина, Маркса, Марти был объявлен врагом коммунистического движения. Естественно, помимо прочих на него гонений, завод переименовали  в «Океан») и завод им. 61 коммунара (основатели советской власти в городе в годы революции). Директорствовали там капитаны первого ранга Самарин и Порубай. Были еще и другие моряки, тоже каперанги – старший морской начальник  Зиновьев и некий Щуров. И еще был Фомин, тоже капитан 1 ранга. Как я сейчас понимаю, он был в Николаеве старшим представителем заказчика, военпредом, районным инженером. Со всеми этими семействами дружили мои родители. Каждые праздники отмечали вместе, по очереди у кого-нибудь дома. А уж День Победы 9 мая 1945 года гуляли дня три. Еще в эту компанию входили председатель горисполкома Зеленчук, начальник Военного училища морской авиации генерал-майор Шарапов и еще несколько городских тузов и секретарь Варваровского РК партии С.И.Левченко. А вот начальник МГБ полковник Мартынов, секретари обкома первый и второй, и председатель Облисполкома держались особняком, в гости сюда не ходили, видимо, не позволял номенклатурный статут. Естественно, у всех перечисленных чинов были дети, девочки и мальчики, почти все одногодки со мной и моей сестрой. А потому мы тоже водили дружбу с ними, плюс еще в нашу компанию входили несколько моих школьных товарищей и подруг сестры (тогда ведь обучение в школах было раздельным). Мы собирались по несколько раз в неделю, занимались всякими подростковыми делами, играми и беседами, летом бегали на реку Южный Буг купаться и кататься на лодках, зимой крутили патефон и танцевали под модные тогда пластинки вальсы, танго, фокстроты, румбу, и даже новый супер-танец – линду, преследовавшийся апологетами комсомола.  Идеологом и организатором наших затей был мамин брат дядя Коля, который тогда страдал очень тяжелой формой сердечной недостаточности, но, несмотря на этот недуг, был душой нашей компании.   

     Так вот у Фоминых  была дочь Жанна, на год младше меня, с которой я и сестра тесно дружили. Кстати, Жанна отлично играла на пианино, и мы частенько всей компанией пели песни  под ее игру. Я, и мой закадычный друг Жора Левченко в те годы с ума сходили от желания стать морскими офицерами. Петр Фомич поддерживал наше стремление, снабжал нас книгами по морскому делу, навигации, устройству кораблей и даже подарил нам офицерские фуражки-мичманки и тельняшки. Увы, потом оказалось, что во флот меня бы не взяли – близорукость в – 3 диоптрии, которая появилась у меня еще в 5 классе. У Жоры же, парня мускулистого, подвижного, отличного пловца и ныряльщика, судьба сложилась трагичнее. Его отец, секретарь райкома, связался с какой-то женщиной и протратил на нее казенные деньги, 80 тысяч рублей, собранных населением района на возведение памятника морякам-героям, освобождавшим Николаев. Его исключили из партии, судили, дали 8 лет заключения. Само собой, с таким пятном биографии никто Жору в военно-морское училище не принял бы. Хотя «сын за отца не отвечает». Последний раз я виделся с ним в 49-м году, когда он приезжал к нам в Ворошиловград перед окончанием школы. Более мы не виделись и судьба его мне неизвестна.

      В 1947 г. мы уехали в Одессу, а Фомина перевели в Москву. Сперва он жил в тесной квартирке на Волхонке, а потом получил трехкомнатную большую квартиру на Трубной площади, что по тем временам было актом высокого доверия руководства. Вскоре он получил звание контр-адмирала. Все те месяцы, что я учился в Академии, я часто приходил к ним в гости. Петр Фомич был доволен, что я пошел по офицерской стезе. Он отмечал, что артиллеристы всегда были интеллигентным ядром русской армии и пользовались в войсках и на флоте высоким авторитетом.  

Я, конечно, понимал, что Петр Фомич уже тогда занимал ответственное положение в системе ВМФ, но даже подозревать не мог, как высоко он продвинулся в деле военного вооружения и предельной степени секретности. Косвенно я узнал об этом лишь в середине 70-х гг. Но в 90-е годы, через 15 лет после смерти,  вся

 

его военная биография была раскрыта в открытой печати. Так в газете «Труд» от 25.09.1993 г. С.Быстров и в газете «Аиф» № 6 1997 г. академик Гольданский  опубликовали статьи, где упоминалось, что когда в 50-х годах началось оборудование полигона для испытаний ядерного оружия на Новой Земле, то возглавил эту работу контр-адмирал Фомин П.Ф. и его помощники контр-адмиралы Сергеев Н.Д. и  Стариков В.Г., а также полковник Е.Барковский. С 1955 по 1990 г. там было произведено 132 ядерных взрыва, в том числе самый уникальный 30 октября 1961 г. мощностью в 57 мегатонн. Вице-адмирал П.Ф.Фомин тогда руководил спецуправлением Главного штаба ВМФ. В 70-е годы я пытался связаться с ним, но не получилось, а жаль. Ему было бы приятно увидеть меня полковником.  А в 1975 г. он скончался.

     Дочь его Жанна училась на только открывшемся тогда факультете журналистики МГУ. С ней вместе учился ее жених Валерий Осипов, сын крупного работника МИДа, в будущем известный журналист, написавший несколько книг об эпопее открытия якутских алмазов и сценарий фильма, кажется «Неотправленное письмо», работавший потом в «Комсомольской правде», где редактором был его друг Алексей Аджубей. Вскоре Жанна и Валерий поженились. К ним приходили и их соученики, будущие журналисты, с которыми я завел компанейские отношения. Это были, в частности брат известного Мэлора Стуруа - Гиви, Николай Монахов и другие. Конечно, общение с такими интеллектуальными сверстниками, к тому же пронизанными идеями новаторства в политике, сказалось на подъеме и моего общественного уровня. Вместе с тем, и они сперва отнеслись ко мне, как к обычному служаке военному, но потом поняли, что я – несколько другого поля ягода и стали более уважительно относиться к моим словам и мыслям. 

    По прошествии нескольких недель в Академии у меня появились близкие товарищи, с которыми установились дружеские отношения. Центром нашей компании стал Игорь Щенин. Это был участник войны, 1924 года рождения, уроженец г. Курска. Попав на фронт летом 1942 года, он с боями прошел от Калмыкии, через Миус, Мелитополь, Николаев, Белоруссию, Кенигсберг, Берлин Прагу, был разведчиком минометной батареи, стал старшим сержантом, был дважды ранен, награжден двумя медалями «За Отвагу», что считалось настоящим солдатским орденом, «За боевые заслуги» и остальными за освобождение и взятие городов и «За победу над Германией». В 1943 г. на фронте вступил в ВКП/б/.  И хотя он был всего лишь лет на 5-7 старше нас, но как все фронтовики выглядел перед нами, зелеными, в общем-то, юнцами зрелым, опытным товарищем, решительно действовавшим в любых жизненных ситуациях, и опекавшим нас, если не по-отцовски, то как старший брат. Мы все  искренне любили и уважали его и под его крылом не боялись любых сложных обстоятельств. С начальниками он держал себя независимо, а они уважали его, ведь он был фронтовик. Был он высок ростом, строен фигурой, с черной шевелюрой, придававшей ему цыганский вид. Впрочем, его прадед и вправду был цыган. Отсюда, видимо, и высоко развитая в нем музыкальность. Как командир отделения он требовал от нас порядка, но и защищал нас перед командирами.

    Щенин был взят в Академию с дипломного курса Московского энерго-механического института инженеров транспорта – МЭМИИТа . Кстати он был там председателем Месткома профсоюза студентов, что так же говорит о его авторитетности. Вместе с ним попали оттуда в наше отделение Володя Сачков, Вадик Фирстов, Сергей

Котельников, Анатолий Шигаев, Саня Войтович, а еще несколько студентов в другие курсы, всего 24 человека из этого института. . Как-то так получилось, что я сразу же присоединился к их компании. Это всё были толковые ребята, эрудированные специалисты, развитые интеллектуально, привычные к московской жизни, хотя все были иногородними, кроме коренного москвича Войтовича, обладавшие острым умом и юмором, умевшие держать себя в руках в любых обстоятельствах.  Я настолько врос в эту компанию, что однажды произошел такой казус. Железнодорожники как-то пришли в свой институт на улице Образцова и там встретились с каким-то своим видным профессором. Тот долго охал-ахал, что таких талантливых ребят забрали в армию, вспоминал с ними всякие институтские события. А потом сказал мне: « Я вас помню. Вы всегда занимались на отлично. Из вас вышел бы хороший инженер-энергетик транспорта».  

     Кроме того, к нашей компании тесно примкнули Костя Лисовский из Куйбышева и  Виктор Рыжков из Новочеркасского политехнического института. Нередко с нами бывал                        Володя Воронков, солидный женатый товарищ. Попрежнему я дружил с Жорой Сыровым (Толстоухов, Крылов и Иньков, как женатые люди, в наших холостяцких компаниях не участвовали). Отдельно у меня сложились тесные отношения с Толиком Никитиным, тоже из Новочеркасска, который мне импонировал своим спокойным рассудительным характером, этакий добродушный гигант. Это был, так сказать, круг ближайших друзей, а так хорошие  товарищеские отношения  практически наличествовали со всеми соучениками.

Среди увлечений МЭМИИТовцев  нас захватили песни Вадима Козина, которые были у них очень популярны, хотя в то время певец был подвергнут государственной опале и находился в заключении в лагере вблизи Магадана. До сих пор вспоминаются такие, как «Осень», «Ты смеешься, дорогая», «Я люблю вас так безумно», «Весеннее танго». Кроме того, ребятам нравились отдельные остроумные блатные песни и куплеты алкашей, вроде «Перепетуи», «Эх, налей», «Вышли с допра два громилы», «Отелло, мавр венецианский», «Джаз играет «Родину» и другие. И опять-таки, заводилой здесь был Щенин, обладавший отменной музыкальностью и неплохим баритоном. Вскоре я с ним спелся дуэтом и мы исполняли различные мелодии, вплоть до «Эпиталамы» Рубинштейна, «Вечернего звона» или «Однозвучно звучит колокольчик». А со своей женой Игорь душевно пел украинские песни вроде «Нiчь така мiсячна» или «Гей пiд вiшнею, пiд черешнею».  Между прочим, эти москвичи знали чуть ли не наизусть «Баню» Маяковского и постоянно блистали афоризмами из нее.  Сам-то Игорь любил и знал наизусть полуопальных тогда Сергея Есенина и раннего Маяковского, а также Ал.Блока.

     Что греха таить, наша компания почти каждое воскресенье отправлялась справить солидный обед в каком-нибудь ресторане, особенно летом, на открытых верандах. Брали солидные, даже гурманские закуски, отменные супы и мясные блюда, бифштексы, отбивные, ну, и разумеется, водку. Меня смущали большие дозы, которыми пили мои товарищи. Я был в состоянии потребить раза в три меньше. Но все, в основном, выпив, не теряли голову и вели себя нормально. Да и тот же Щенин ненавязчиво контролировал наше поведение, поэтому эти наши празднества никогда не кончались эксцессами. Для простоты расчета в конце платил кто-то один, а потом в Академии мы уже рассчитывались с ним поровну, независимо от того, кто съел больше или меньше салата или выпил водки.

    В последующем в нашей компании стала появляться жена Игоря Валентина, заканчивавшая Медин. Все мы являлись поклонниками этой красивой черноволосой, веселой молодой компанейской украинки, и даже многие, в том числе и я, были несколько влюблены в нее. Так же мы относились и к другим дамам, оказывавшимся на наших пиршествах. Это были жены наших коллег, либо постоянные подруги, причем, весьма приличные девушки. Именно тогда у нас родился тост: «За женщин с тонкими талиями!» или сокращенно – «ЖТТ!». Тост этот сохранился в наших компаниях на многие десятилетия, хотя спустя лет двадцать, произнося «ЖТТ», приходилось уточнять по поводу наших жен – «За женщин с толстыми талиями». Кроме того, мы любили нумеровать тосты по известному стихотворению Роберта Бернса «Для пьянства есть такие поводы…» Стихи эти полюбились всем и нередко Щенин командовал мне: «Ну-ка, Геша. Прочти там тост номер восемь1» При таких утонченных застольях мы вели себя по-гусарски, кутили с размахом, заказывали эффектные блюда, щедро платили оркестру, чтоб играл полюбившиеся мелодии. За дам платили сообща, деля их долю на всех. Никаких женщин сомнительного поведения мы в свою компанию не допускали и за ними не гонялись. Потому и проходило всё у нас пристойно и благородно.

    С молчаливой санкции наших начальников мы стали посещать ресторан ЦДСА. Ведь сюда допускались лишь офицеры и их гости. Обстановка тут царила солидная, и хотя здесь тоже были патрули и различные начальники, но, как не парадоксально, упившихся здесь офицеров не забирали в комендатуру, а лишь брали под белы руки, усаживали в такси и отправляли домой. Было здесь и безопасно от присутствия  иностранцев, которыми нас пугали, как жупелом.

     Иногда наши гулянки носили необычный характер, сопровождаясь различными приключениями. Вот несколько запомнившихся эпизодов.  

    Как-то в «Шестиграннике» Сокольников нас собралась компания человек двенадцать. Осушив в ожидании шашлыков по первому бокалу, мы увидели, что к нам слетаются воробьи, подхватывая хлебные крошки. Тогда в Москве еще не было диких голубей и воробушки чувствовали себя вольготно. Кто-то капнул водку на крошку и кинул ее птичкам. Молодой нахохлившийся воробей подскочил, клюнул и сразу затряс головой, как пьяница, хвативший стакан. Потом начал клевать еще. Его примеру последовала вся стая, налетев на другие крошки. Клевали они алкоголь охотно и вскоре все оказались пьяные – один безумолчно чирикал, другой лез в драку, третий бегал, распушив крылья, старая толстая воробьиха, расставив крылья, шатаясь, двигалась по земле, как подвыпившая купчиха, большой воробей ползал на брюхе и тыкался головой, засыпая.  Зрелище было до того потешным, что весь ресторан сбежался к нам на террасу смотреть и хохотать. Но вот нам принесли румяные шкворчащие шашлыки, проткнутые шпагами шампуров, мы занялись ими, оставив птичек-пропойц. Минут через двадцать те протрезвели и по одному начали покидать поле своего разгульного пиршества.

    В другой раз к Вадику Фирстову приехал отец – скромный служащий из Кузнецка Пензенской области. Вадим решил блеснуть перед ним и сводить отца в ресторан. Мы, человек десять, составили ему компанию по его просьбе. Судьба занесла нас в ресторан Речного Химкинского вокзала. Отец с удивлением и гордостью взирал на товарищей своего сына – все на подбор в новенькой лейтенантской форме, молодые красавцы, отличные остряки, культурного поведения, а главное, по-дружески, даже любовно, относящиеся к Вадику. Конечно, обед был заказан с размахом, что еще более поразило провинциала. В разгар обеда в зале появились повар с кухонным рабочим, несшие тяжелый поднос, на котором бил хвостом живой сазан поболее метра длиной – только что выловленный из водохранилища. Повар стал предлагать желающим изготовить из него роскошное блюдо, но чтоб сразу целиком вся рыба.. Нас как раз было достаточно для такой большой рыбины и мы заказали ее вместо традиционных бифштексов и лангетов. Ждать, конечно, пришлось не менее часа. Так и казалось, что сейчас двое официантов торжественно поставят перед нами гигантское блюдо с необычайной чудо-юдо рыбой. Но оказалось, что каждому принесли порционные куски. Правда, сазан, жареный и свежий, оказался объядением. Мне еще раз довелось пробовать такой, даже лучше, лишь 25 лет спустя на полигоне на Балхаше. Фирстов-старший был тронут и угощениями, и тостами в его честь со стороны десятка лейтенантов.

      Правда, на следующий день в этот же ресторан поехали наши товарищи-харьковчане и рассказали потом, что тоже ходил повар «с только что выловленным сазаном». Судя по их описанию, это была та же самая рыба. Значит, ее держали в садке и показывали лишь для рекламы, а жарили привезенную с рыбзавода в автоцистерне, а то и вовсе, размороженную.   

    Второй раз мы попали в этот ресторан, когда здесь выступали цыгане. Мы и сами начали всей компанией подпевать им, потом пожаловали хору деньги и тот впоследствии исполнял заказанные нами песни, а мы чувствовали себя гусарами, кутившими с цыганским табором. Время было уже заполночь, мы приглашали к себе за стол и руководителя ансамбля, и ведущих солисток, и скрипача, и те не отказывались выпить с нами по бокалу водки, и всё нахваливали нас – ай, какие хорошие военные! Между прочим, цыгане в те времена выступали в каждом третьем московском ресторане. Правда, однажды наш старшина курса Анатолий Волошин узнал в одном из «цыган» механика-водителя из своей танковой роты, «щирого хохла» по национальности, но отрастившего длинные черные волосы и курчавую бороду. Фронтовые товарищи пили всем «табором» чуть не сутки!

     Как-то в субботний вечер втроем – Щенин, Сачков и я пошли в ресторан «Аврору» и решили пить одно шампанское. Вино для нас было легкое и мы быстро осушили по две прохладных бутылки каждый. А потом из озорства стали заказывать одну за одной. Стоило-то тогда оно дешево. Даже все соседние столы стали оглядываться на нас – у кого это ежеминутно хлопают пробки? Тем более, мы были в гражданских костюмах. Всего мы выдули за вечер 18 бутылок! Пьяными до одури мы не были, а лишь кружилась от легкого хмеля голова, да еще потом вступил в дело природный конвейер – выпиваешь бокал и бежишь в туалет, как от пива. Со всех бутылок мы отклеивали верхние этикетки, дугообразные овальчики черное с золотом.  Наутро в общежитии все наши товарищи, проснувшись ближе к полудню и охая по поводу головной боли и тошноты в желудках, делились своими субботними подвигами. А мы ходили цветочками и затмили всех, показав наклеенный на картон «Золотой колос» из 18 этикеток!

    Венцом гусарского разгула было посещение ресторана «Балчуг». Тогда это был всего лишь второразрядный ресторанчик на острове Москвы-реки против Кремля. Уже ближе к полуночи, когда весь зал обретался в подпитии и табачном дыму, мы посадили за свой большой стол джаз с его солисткой, каких-то администраторов и даже дежурного милиционера, и начали щедро угощать их коньяком. Солистка, потрепанная певичка лет 35-ти, пила, как лошадь, осушая фужеры с коньячком, и Рыжий Вилли (Рыжков) и Пирсон (Фирстов) закармливали ее пирожными. А музыканты только что не лили водку в свои трубы. 

    Какой-то пьяный посетитель прицепился к Лисовскому и начал скандалить – вот, офицеры, кутят, позволяют, что хотят, и чуть не в драку полез. Костя хотел было ему съездить, но вмешался Щенин. Как всегда солидно, он скомандовал и милиционер со швейцаром выставили «пьяного гражданина» за дверь. В час ночи ресторан закрылся, клиентов удалили. Официанты кинулись таскать грязную посуду на мойку, не забывая допивать вино и водку прямо из ополовиненных бокалов, на ходу дожевывая куски закусок – неприятное лакейское зрелище. Появились тетки в серых застиранных  халатах с ведрами и половыми щетками. Они начали громоздить перевернутые стулья на столы и швабрить полы.

       Наш же большой стол никто не трогал. И мы  заказав еще спиртного и кое-какую снедь, пили до утра с мэтрдотелем и музыкантами. Время от времени появлялся повар, спрашивал, не поджарить ли нам еще по куску бекона, выпивал стакан и удалялся. Через пятнадцать минут на большом блюде шкворчала поджарка. Солистка, несмотря на то, что уже не могла стоять на своих ногах, похожих на сабли, такие же кривые и тощие, торчащие из-под зеленой плиссированной юбочки, поддерживаемая двумя «гусарами» из нас, пела, причем, неплохо, задушевную тогдашнюю новинку:

                                                                     Ты обычно всегда в стороне,

                                                                     Но глаза твои ясные светятся.

                                                                      Говорят они ласково мне,

                                                                     Что со мною желаешь ты встретиться.

    С той поры мы, собираясь вместе через десятилетия, вспоминаем «Балчуг» и поем ту нашу полюбившуюся песню, кончающуюся словами: «Ты учти, что немало других, на меня обращают внимание».

    Однако, несмотря на хмельной угар, эта дама влепила Славке Елькину звонкую пощечину, когда тот начал было открыто лапать ее. Слава было полез в бутылку, но Щенин прикрикнул на него и заявил, что еще и добавит, если тот не угомонится. Мы поддер-жали нашего командира и Слава сник.   Щенин был непререкаемым авторитетом и конфликт угас. А часа в три ночи оказалось, что на улице под дверями все еще бродит тот самый гражданин, которого недавно выставили, и канючит пустить его доесть и допить свой ужин. Игорь распорядился открыть ему дверь его и распил с ним по бокалу водки. Оказался какой-то командированный, в общем-то, неплохой мужик.

    Как-то в одном из ресторанов мы расшумелись и к нам, лейтенантам, прицепились двое подполковников, тоже выпивших, явно желая вызвать патрулей и сдать в комендатуру этих непочтительных зеленых офицеров, не пожелавших стать перед ними во фрунт с трепетом в коленках. Но тут в спор со старшими вступил Щенин, и те сразу почувствовали в нем, хотя и тоже всего лейтенанте, своего однокашника (они, разумеется, тоже были фронтовики), причем не только потому, что у Игоря было три ряда планок на кителе, включая такие две медали, как «За Отвагу» - солдатские ордена - и медаль «За победу над Германией», а по его уверенному тону и твердой независимой манере держаться, столь присущей тем, кто четыре года прошагал и прополз по дорогам войны под осколками и пулями.  Через пять минут инцидент был исчерпан и наш командир распил с подполковниками по фужеру водки за фронтовое землячество. А  потом, под радостный клич Кости Лисовского: «Слава воинам-победителям!» мы встали и выпили за здоровье героев-бойцов, чем они были весьма тронуты.

      После тяжелых субботних загулов мы чувствовали себя преотвратно – на следующий день башка разламывалась, руки тряслись, кишки выворачивало. И вот мы чуть ли не всем отделением отправлялись в воскресенье опохмеляться в пивной бар на Пушкинской площади.  Он помещался в подвале небольшого здания  в торце бульвара со входом между аптекой и шахматным клубом. Сейчас все это снесено. В этом заведении нас потчевали отменным прохладным пивом и сосисками с кислой капустой. Оттуда мы поднимались наверх совершенно другими людьми. Караваев, Елькин, Введенский шли в какой-нибудь «шалман» продолжать свое пьянство. Фирстов уезжал к своей тетке, причем его посещения  напоминали визиты Арамиса к таинственной белошвейке, оказавшейся потом герцогиней де Шеврез; к слову, сам Вадик был чем-то схож с этим мушкетером-священником. Щенин,  Воронков возвращались к своим женам. А я с Рыжковым или Никитиным отправлялись гулять по городу.

    А в понедельник мы опять выслушивали нотации начальника курса, что у лейтенантов Бореева и Гриня  в шкафу почему-то висят гражданские костюмы, у лейтенанта Бородавко плохо начищены сапоги, лейтенант Чичаев не отдал честь дежурному по Академии, за что получил замечание, (а у бедняги очки имели стекла, толщиной в палец), а лейтенанты Дунаев и Буценко никак не научатся заправлять койку (!).  А вот на курсе у подполковника Рогова вообще двое офицеров задержаны в пьяном виде патрулем. При этом подполковник Семенов деликатно не замечал, что от каждого из нас несет, как из винной бочки. Он отпускал нас на занятия, и мы мчались в зал Дзержинского поскорее занять задние места, чтобы там спокойно выспаться на лекции по марксизму..

     Но ведь не только в попойках проходил наш досуг. Гусары еще играли в карты, чего не чурались и мы. Правда, мы презирали «фараон», «штос» и даже «винт», а широко увлекались преферансом. Играть нам, конечно, запрещалось, как многие десятилетия запрещалась игра в карты по всей стране, и, тем не менее, типографии печатали миллионы колод – и простых бумажных, и атласных, и даже шелковых. Обычное двуличие тогдашней системы. Потому нам приходилось играть после ужина, когда уходил домой начальник курса, или по воскресеньям.   

     Нас переселили в жилые комнаты в центральной части здания, в так называемую корделожу. На первом этаже, поднятом на добрых три-четыре метра над землей, помещались двери главного входа, куда вело широкое крыльцо, по бокам которого стояли две крупнокалиберные пушки времен войны на Шипке. За этими дверьми помещался дежурный по Академии и далее, в глубине специального отсека в стеклянном обелиске хранилось Знамя Академии, круглосуточно охраняемое часовыми – пост № 1. (Сейчас там помещается бюст Петра I-го, ибо теперь Академия носит имя Петра Великого, а не родоначальника ВЧК и народного комиссара внутренних дел и наркома путей сообщения, особоуполномоченного  Совнаркома по организации вывоза хлеба из Сибири, председателя комиссии ВЦИК по улучшению жизни детей, Председателя ВСНХ и ОГПУ. Наверное, это справедливо, ибо царь Петр все-таки носил чин бомбардира и даже сам стрелял из пушек, в отличие от Феликса Эдмундовича). В боковом коридоре тянулись гардеробы, отдельно для слушателей и преподавателей. На последующих этажах  жили слушатели из числа иностранцев из стран народной демократии, здесь учились офицеры из ГДР, поляки, чехи, румыны болгары, венгры, монголы, китайцы. Ходили они в своей военной форме, а по вечерам спешили в город, принарядившись в свои макинтоши, плащи и костюмчики.

    На самом верхнем этаже разместили и нас. Комнаты были тесные, чтобы там поместить отделение – 25 человек – приходилось спать на двухярусных койках. Я спал сперва с Костей Лисовским, потом с Витей Рыжковым. К утру становилось так душно, что щеки жгло. Еще бы, 20 здоровых молодцов (за вычетом женатиков), да еще тут же сохнут на батареях сапоги, портянки, носки…

    А однажды чуть не случился пожар. Костя Лисовский тайком закурил ночью в постели, хотя даже курильщики не разрешали себе дымить здесь и выходили в курилку перед туалетом, и так не продохнуть. И дальше всё банально. Костя заснул, а от сигареты затлело одеяло. Хорошо Володя Рыбакин вовремя заметил и залил водой из графина. Мы чуть не побили утром Костю. Представляете, пожар в такой тесноте? Я был старший по комнате и должен был докладывать о ЧП Семенову. Мне претила эта обязанность – с одной стороны Лисовский совершил из ряда вон выходящий проступок, который мог окончиться плачевно, да что там, трагически. С другой – доносить на своего товарища… Костя  разрешил мои сомнения. Он сам повинился перед Семеновым, и началь-ник курса лишь велел мне подтвердить этот факт. Лисовскому он объявил устный выговор, а нам всем прочел справедливую мораль, расписав все опасные последствия, да  посоветовал бросать курение вообще. Ведь не курил же он сам, даже на фронте.

     Рядом с нашими комнатами на пятом этаже корделожи размещалось несколько пустых каморок, где стояли какие-то стремянки, ведра из-под извести, листы старой фанеры, громоздилось еще какое-то барахло. Вот в этих комнатах мы и оборудовали места для игры в преферанс. Там можно было запереться изнутри и рубиться без помех хоть всю ночь напролет. Особым азартом за карточным столом отличались мэмиитовцы и куйбышевцы - Сачков, Шигаев, Лисовский, Елькин, а также харьковчане и киевляне. Впрочем, здесь собирались не только ребята с нашего курса, но и с других тоже. Иногда резались в два-три стола одновременно. Играли мы, конечно, на небольшие деньги, но с азартом.

    Над крышей центральной части Воспитательного дома зодчие воздвигли высокую квадратную башенку с куполообразной крышей. Там тоже были пустующие помещения. Ребята раздобыли ключи от них и пробрались туда тоже. И часто идешь поздно вечером по набережной, видишь свет в окошках этой башенки и соображаешь, что там сейчас гоняют пульку. А посторонние прохожие думают, вот, мол, учащиеся в Академии даже по ночам зубрят науки…Через год   наш набор покинул Академию. С той поры я никогда в течение десятилетий не видел света в окнах этой башни…

    К слову, в преферанс я научился играть еще в 12 лет, когда мы жили в Куйбышеве в 1943-м году. Отец в редкие минуты отдыха и мой дядя-инвалид Коля привлекли меня к этой игре. Дядя разобрал со мной все математические и вероятностные ситуации этой игры. Потом мы играли в компании наших школьных соучеников и соучениц, когда в Николаеве собирались у нас дома долгими зимними вечерами. Увлекались мы, студенты, и за годы учебы в институте. А потом все рубились в Академии. И еще в течение  25 лет после ее окончания увлекались и в войсковой части, и в штабных командировках, и в семейных компаниях, и в отпусках. Страстным и рисковым игроком был, например, Волошин, играл с тройными «бомбами». И все эти десятилетия игра в преферанс постоянно репрессировалась начальством. А потом как-то незаметно увлечение пулькой сошло на нет. Я всегда играл сдержанно, очень редко рисковал, не поддавался азарту, а потому почти никогда не проигрывал, но зато и выигрыши мои были размером с заячий хвостик.  Академическое начальство гоняло нас за карточную игру. Напрасно мы апеллировали к нему тем, что преферанс – игра коммерческая, а не азартная, что даже в ЦДСА есть специальный игровой зал, где разрешается офицерам играть в коммерческие игры. Начальники так и не приняли наших прогрессивных стенаний.  

    Командование наше тоже беспокоилось о нашем досуге. Надо же чем-то занять энергию пятисот молодых людей. И вот, в частности, помимо других мероприятий, был организован шахматный турнир. Желающих набралось человек 30, причем, всё приличные игроки, немало было первокатегорников и даже, кажется один мастер.Турнир проводили в зале общежития, куда выходили двери жилых комнат и умывальной. Расставлены были столы с часами и досками. Играющие уселись за них. Вокруг толпились многочисленные болельщики. Прибыло начальство не только наше – Предко, Эльманович, начальники курсов, но и с других факультетов и из политотдела Академии. Как же, такое важное культурное мероприятие. В тишине пошла игра.

    И вдруг открывается дверь одной из спален в самый разгар турнира, и в зале появляется в долгополом махровом халате нараспашку Боб Сысойкин, этакий вальяжный представительный малый, обладавший независимыми барскими манерами и неизбывным чувством юмора. Ну, это было бы еще полбеды. Человек спал в выходной день до 12 часов и пошел в умывальню, дело житейское. Но Боря ведь был хохмач. Он громогласно, на глазах всех командиров, заявил: «Остап Бендер Васюки хотел превратить в Нью-Москву, а вы Москву в Васюки превращаете!» Взорвался смех, а начальство он неожиданного шока инда рот раскрыло. Так опошлить великое мероприятие! Никакой тебе почтительности, на глазах высоких чинов. Нет уж, эти студенты до сей поры снятся   нашим академическим командирам.   

    Но были и другие культурные затеи. Например, наши комсомольцы-украинцы решили организовать вечер встречи со студентами Текстильного (или Легкой Промышленности) института, где учились, в основном, девушки. Бюро курса поддержало эту инициативу. Сам институт находился за Краснохолмским мостом напротив Академии – пятиэтажное желтоватое здание с полукруглым застекленным эркером. Оно стоит и по сей день. Контакты с девчатами завели наши харьковские ребята. Верховодил там Саша Ляшенко, я уже писал об этом веселом темпераментном хлопце. Мы договорились с комсомольской организацией Текстильного института, составили программу вечера, поделили обязанности – самодеятельность, организация танцев, дежурства и прочее. У девушек деньги выделил профком, нам пришлось собрать из своих личных, кое-какая оплата вечера все же требовалась. Раза два пришлось и мне, как секретарю бюро сходить в этот вуз, договариваться с секретарем комсомольского бюро, симпатичной девицей, активной и напористой. Договорились, что будет и буфет с бутербродами, пирожными, ситро, кофе. А тайком ребята столковались с буфетчицей, что она втихаря принесет и вино.

     Вечер прошел очень хорошо и весело. Понравился всем – и нашим ребятам, и текстильным девчатам. Была хорошая самодеятельность, потом танцевали под радиолу. Большой успех имел Саша Ляшенко, исполнивший несколько песен под собственный гитарный аккомпанемент и бывший душой вечера. Играли во всякие массовые игры, была шуточная лотерея. Каждый вложил в программу всё лучшее, что помнил по институту. В итоге вечера завязалось немало постоянных знакомств, а одна пара даже поженилась.

    Осточертев от скуки вечного сидения в общежитии, мы учиняли всякие шутки, иногда не добропорядочные. Помню, как-то сидели мы в комнате, кто подворотничок подшивал, кто письмо писал, а кто и первоисточники из «КПСС в резолюциях и решениях» конспектировал. Большинство же возлегало на койках и травило «баланду» или «парашу». Володя Сачков отвернулся к стене и начал дремать. «Володя, мы тебе не мешаем?» - обратился к нему Толя Шигаев. «Нет, ребята, ничего» - благожелательно ответил Сачков. Минуты через две я спросил: «Володя, ничего, мы не громко разговариваем?» «Нет, Геша.» - согласился полусонным голосом тот. Потом такой же вопрос адресовал Жора Сыров и получил тот же ответ. Еще через пару минут к кровати подошел Костя Лисовский: «Сачок, ты скажи, мы тогда не будем шуметь». «Да говорите, как хотите! Отстаньте!» - уже раздраженно проговорил засыпающий Сачков. Потом к нему поочередно приставали Бореев и Никитин. И когда, наконец, его, почти заснувшего, растолкал Рыбакин: «Вовка, ты спи, извини, что мы мешаем тебе» - разъяренный Сачков вскочил, схватил сапог и запустил им в своего тезку. Рыбакин увернулся и сапог огрел по физиономии

      

Караваева. Тот схватил стакан с водой и выплеснул его на обидчика. Володька бросился на него с кулаками, но промахнулся и двинул Юру Павлова. Оба сцепились. Но Миша Клименко, Витя Рыжков и Гена Самойлов кинулись их разнимать. Скандал тут же утихомирили. Мы гоготали, а Сачков еще долго поносил нас своим гро-могласным голосом последними словами, так что на шум даже заглянул какой-то дежурный майор: «Что вы тут кричите, товарищи офицеры?» - «Да вот первоисточники конспектируем, товарищ майор» - меланхолично показали на тетради и стопу толстых красных книг Толик Никитин и Костя Крылов. Все это мне напомнило наши одесские хохмы. Но, оказывается,  выдумки у всех были одинаковые – и у одесситов, и у куйбышевцев, и у мэмиитовцев.    

    Любили мы и «парашничать», как выражались те же мэмиитовцы, то есть, потрепать языком. Под влиянием рассказов полковника Мошкина о чудачествах Цандера, мы затеяли устное творчество – стали придумывать, как построить пешеходный мост на Марс. И поскольку все мы были инженеры, то не просто фантазировали, как бог на душу положит, а разрабатывали конкретные технические детали, тем паче, что те же мэмиитовцы в свое время изучали курс мостостроения, а заодно и теорию взрыва этих мостов в случае необходимости. Оказывается, в проекте каждого моста предусмотрены ниши и отмечены специальные точки, куда надо заложить заряд определенной мощности с тем, чтобы при угрозе захвата противником взорвать его. В устройстве электро-станций мы таких нюансов не изучали.  

    Еще мы отыскали в одном из постановлений ЦК ВКП\б\ за 30-е годы решение о развитии канализационных сетей в городах страны. Оказывается, до этого таковые были в десятке крупных городов, не более. Между прочим, первая сетевая городская канализация в России была сооружена в 1874 г. в Одессе. Об этом сооружении, а также о канализационных сетях в Севастополе, Херсоне и др. нам на лекциях рассказывал профессор Ботук. Рассказывал так увлеченно, приводя десятки примеров из собственной практики,  что этот  суперприземленный предмет становился поэтической поэмой. Мы, всё отделение, начали фантазировать и на эту тему, благо промышленную канализацию мы все тоже изучали в институтах. Каждый придумывал что-то остроумное и добавлял в общую копилку. В конце концов, мы добрались до проекта всемирной канализации, опоясывающей весь Земной шар. Получалось неплохо, главное, смешно.   

     В теплый сезон мы зачастили на футбол. Правда, у меня нашлось мало единомышленников – я был чуть не единственным болельщиком московского «Динамо». Большинство болело за «Спартак» или ЦДСА. Самарцы предпочитали «Крылья Советов», украинцы – киевское «Динамо» и «Сталинец» - будущий «Шахтер».

       Вспомнилось, как спустя лет семь, служа в управлении 1 АОН ПВО мы устроили опрос для нашей спортивной стенгазеты, кто за какую команду болеет. Все отвечали о своих пристрастиях. Конечно, большинство кадровых офицеров было за ЦСКА, остальные за свои родные города. А один из наших начальников, сумрачный человек, абсолютно лишенный юмора, буркнул: - «Вам что, делать не … ? Лучше бы инструкцию по стартовым подъемникам почитали!» Пришлось в итогах опроса ответить, что наш полковник ответил «уклончиво».

     Лужников тогда еще не было, ездили на «Динамо». Помню игру итальянской «Скуадро Адзурры» во главе со знаменитым Факетти. С билетами было туго, 80-тысячный стадион был всегда забит доотказа, телевизоров-то еще не было. Тогда на футбол ходили все – мужчины, женщины, дети, военные, гражданские, рабочие, профессора, старики и юноши. Болели азартно, шумно, но никогда не было безобразий, никаких свалок фанатов, даже мата на трибунах и распития водки и пива. Настоящие болельщики чтили свой храм – стадион. Нередко 5-рублевые билеты мы приобретали возле метро у спекулянтов за 25 рублей. Но ведь это было два раза в месяц, не чаще. За «Динамо» тогда играли ветераны – Семичастный, Ильин, Якушин и молодые звезды – Кесарев, Рыжкин, Рябов, Глотов, в 1952 г. знаменитого Хомича сменил в воротах молодой Лев Яшин. С 1949 по 1958 г. «Динамо» завоевывало Кубок страны, четыре раза становилось чемпионом СССР, трижды занимало второе место.Помню, как завидовал мне отец, когда я ему рассказывал о посещении футбольных матчей. Он сам был ярым любителем московского «Динамо». Между прочим, в эти годы, будучи начальником КГБ в Грозненской области, он добился строительства отличного стадиона в Грозном, а на основе местных третьесортных команд «Динамо» и нефтяных промыслов способствовал созданию известной  команды «Терек», вскоре вышедшей во вторую группу и шагавшую дальше.

      Стадион «Динамо» мне был знаком с довоенных лет, ибо папа водил меня сюда на все матчи с его любимой командой.. Уже от Белорусского вокзала сюда текли многотысячные толпы болельщиков. А троллейбусы пробивались сквозь толпу, все облепленные людьми, как банка варенья осами. Я еще 8-летним мальчишкой знал не только фамилии тогдашних игроков всех «Динамо» - московского, киевского, тбилисского, но и «Спартака», «Торпедо», ЦДКА, «Стахановца» и прочих, но даже помнил счет всех сыгранных ими матчей, количество голов, забитых лучшими форвардами и всю остальную статистику.  А последний раз я был здесь за год до Академии. В 1952 г. тут проходило первенство мира по волейболу. А мы, котельщики, как раз проходили практику на Подо-льском механическом заводе им. Орджоникидзе. Жили же мы в общежитии МЭИ. И несколько раз ходили смотреть игры высшего ранга. Со всеми зрителями мы бурно поддерживали наших фаворитов, популярных тогда Константина Реву, Владимира Щагина, Алексея Якушева, Эйнгорна, Савина, Гайлита, Нефедова  и др. А у женщин знаменитейшую Саню Чудину, Кононову, Серафиму Кундиренко, Веру Озерову, Соню Виноградову (Горбунову), Зинаиду Кузькину (Смолянинову).  И кто мог знать, что спустя всего четыре года я стану просто знакомым с этими звездами, ибо женюсь на дважды чемпионке  мира по волейболу.      

     В конце апреля мы принимали присягу. Это непременное клятвенное обязательство каждого военнослужащего – солдата, курсанта, офицера беззаветно служить родине в ее вооруженных силах, принимаемое добровольно. Любой военный, нанимавшийся на службу, клялся быть верным своему сюзерену, королю, князю. Это естественно. А вот в СССР отказ принимать присягу рассматривался как уголовное преступление и грозил тюремным заключением. Вот еще один пример двойственного ханжества государства, этакая «добровольная» клятва под угрозой тюрьмы. Нас торжественно построили в парадной  форме на внутреннем плацу. Присутствовало начальство – зам. Начальника Академии по строевой генерал-лейтенант Михайличенко, лихой генерал, служивший еще в Первой конной армии Буденного и, видать, с тех пор не продвинувшийся вперед в смысле эрудиции. Верхом его верований был строевой шаг, шашка и шпоры  на зеркально сияющих сапогах. Впрочем, что же еще требовать от зама по строевой?  Зато как блестяще он вышагивал впереди строя Академии на парадах по Красной площади, как картинно он взмахивал шашкой наголо! Был начальник факультета генерал-лейтенант Нестеренко А.И., его замполит Эльманович и наш командир полковник Предко и еще другие. Разумеется, шикарно выглядели начальники курсов – в парадных мундирах с наградами на груди, в белых перчатках, при шашках и шпорах. На торжественном прохождении лучший из них строевик Рогов от усердия даже рассек  себе сапог, выделывая шашкой предусмотренные манипуляции..

    По сему торжественному поводу вынесли знамя Академии с его  лентами орденов Ленина и Суворова и вывели оркестр. Мы зачитывали персональный листок с текстом присяги и расписывались в нем. Второй раз мне довелось видеть этот печатный лист спустя 30 лет, когда в военкомате меня, ветерана, отслужившего в Вооруженных Силах, ставили на пенсионный учет. Потом были поздравительные речи и прохождение маршем под военную медь. Считалось, что после принятия присяги мы становились настоящими военными, которые несли в полном объеме дисциплинарную и даже уголовную ответственность за свои прегрешения. Как будто раньше мы не отвечали за них! Но теперь мы все же обрели полные офицерские права, могли беспрепятственно уходить из Академии во внеучебное время.

     Приняв присягу, мы огромной толпой вывалились за ворота Академии на Китайский проезд. Стоял тепловатый апрельский день, ветерок тянул с реки. Москва прихорашивалась к празднику. У ворот офицеров ждали жены и подруги. А напротив целые бригады рабочих отбойными молотками и шарами копров крушили неподдающуюся краснокирпичную стену Китай-города, выстроенную еще в 1538 году архитектором Петроком Малым, простоявшую 415 лет. Символично!

    - Ура! Рухнула великая стена! – вопили мы радостно, но не по поводу разрушения седых Китайгородских укреплений, а имея в виду обретенную после присяги свободу.

     К слову: спустя несколько лет, когда на месте снесенных трущоб Зарядья воздвигли гостиницу «Россия», участок красно-кирпичной стены в Китайском проезде восстановили снова. Этот восстановленный кусок, да еще несколько десятков метров стены у «Метрополя» - это все, что нам досталось от времен Василия Ш-го. Древность погибла, как погибли Белый город и Скородом в Москве, Сухарева башня, храм Христа Спасителя и многое другое. А вот Нотр-Дам или Вестминстерское аббатство стоят уже более 700 лет…   

     А мы, свежеиспеченные полноправные воины, направили свои стопы, естественно, в «Асторию», «Центральный», «Аврору» или хотя бы «К Катьке» отметить сегодняшнее торжественное  событие. Я отправился к Фоминым. Петр Фомич и Раиса Алексеевна поздравили меня с принятием присяги. А вот Жанна объявила, что теперь она проводит все время с Валерием, осенью намечена их свадьба. «Возьми лучше позвони Гале К. Я рассказывала ей, что ты сейчас в Москве». Я так и сделал.

         Галя К. была одноклассница Жанны. Впервые я познакомился с ней в один из моих прежних приездов в Москву. Она тогда как раз кончала школу, а я уже перешел на 2-й курс института. Между нами возникла обоюдная симпатия. Мне ведь всегда нравились блондинки. Тогда мы провели вместе несколько дней, бродили по Москве, снимались на фоне строящихся новых высотных зданий, катались на метро, ходили в кино, угощались мороженым в кафе. Второй раз мы виделись году в 50-м, когда я опять приезжал в столицу. И опять встреча была взаимно дружеской. И вот сейчас мы долго говорили с ней по телефону, и Галя пригласила меня зайти к ним. Они жили на улочке, называвшейся тогда Маркса-Энгельса, как раз против заднего фасада Библиотеки им. Ленина. Я начистился, нагладился и пришел в обусловленный вечер. Галя и ее мать Евгения Григорьевна заохали-заахали, увидев меня в военной форме – новеньком зеленом кителе с глухим воротничком и серебряными погонами на плечах, синих галифе и блестящих сапогах. Решили, что я очень возмужал с тех пор, как был у них последний раз, что военная форма идет мне. Отец Гали, Владимир Александрович, тоже одобрительно отнесся к моей военной службе, он ведь сам был директор небольшого военного завода и имел дело с офицерами-военпредами. А потом со всей семьей я сидел и смотрел телевизор, бывший тогда еще редкой новинкой. Экран был размером с книжку и снабжен увеличивающей линзой, заполненной водой. Мы договорились с Галей встретиться днем 2 мая.

      Поздним вечером 30 апреля, в канун парада, я с Рыжковым и Никитиным оказался на Красной площади и в тишине и темноте мы наблюдали, как тут ездят два роскошных автомобиля и два генерала якобы здороваются с войсками. Шла последняя репетиция. Утром Академия во главе с начальником, генерал-полковником Одинцовым Г.Ф., со Знаменем, отправилась на парад. Нас же выставили в оцепление на улице Разина и на площади Ногина в помощь милиции и кгб.  Здесь мы узнали, что все эти сержанты и старшины на самом деле капитаны, майоры и подполковники милиции, а лычки даны им лишь для маскировки. Везде были свои секреты. Нас распустили только после окончания демонстрации, в четыре вечера.

     На следующий день я вновь появился у Гали. Мы отправились гулять по Садовому кольцу. Был солнечный день, хотя и дул прохладный ветерок, как это часто бывает в Москве на майские праздники. Было тихо, прохо-дили лишь отдельные машины, нарядные прохожие фланировали неторопливо, умиротворенные, отдыхающие после вчерашней демонстрации и вечернего застолья. Я важно выступал в своей праздничной форме, парадном мундире. Форма неудобная, да и безвкусная, но встречные глядели на меня с интересом, еще не прошло после-военное уважение к мундирам. Я вел свою даму левой рукой, а правой отдавал честь встречным офицерам и даже патрулям, лихо вскидывая руку в коричневой перчатке к козырьку фуражки.

     Мы много рассказывали о своей жизни, я об Академии и Одессе, Галя о своей учебе, она ведь заканчивала третий курс Архитектурного института, являя свой талант в рисовании и высоком художественном вкусе. Нам было хорошо и спокойно, никакие облачка не застилали горизонта. Навсегда осталась у меня в памяти эта прогулка по праздничным улицам.

    Нужно сказать, что в отличие от взрослого населения, в кругах московской интеллигентской молодежи  начало созревать негативное отношение к офицерству. Ведь большинство офицеров были люди не очень эрудированные, выращенные в годы войны, всё их образование составляли трехмесячные курсы лейтенантов, они были отягощены комплексом армейских принципов с определенными затвердевшими взглядами. Первоначально такое сквозило и у Галины в отношении меня, но исчезло в первые же дни нашего нового знакомства. Но в последующем – а я стал бывать у нее раза два в неделю -, когда приходили ее подружки и приятели, сокурсники из Архитектурного института, они меня тоже встречали отчужденно, дескать, армейщина. И лишь побеседовав с час, меняли свое мнение и даже выражали удивление: дескать, лейтенант, а вот развитой парень, с которым есть о чем поговорить.

    Хочу заметить, что общение с будущими зодчими представляло для меня большие трудности. Во-первых, они были москвичи и взгляды их были более широки и самостоятельны, чем, скажем, у одесситов. К слову, я это замечал и по своим однокурсникам из МЭМИИТА, МАИ и МЭИ. Во-вторых, архитекторы, то есть, фактически художники, были людьми свободных воззрений, во главу угла ставили независимость творческих взглядов, не связывая себя какими-либо канонами. Они не чтили никаких авторитетов в архитектуре и живописи, презрительно отзывались о «мордвиновских казармах», заполонивших улицу Горького, псевдорусских теремах Щусева, посохинских «коробках», давали низкие оценки сталинской послевоенной архитектуре с ее аляповатой помпезностью. Да и в живописи им больше импонировали импрессионисты, нежели реалисты

    Я мог дискутировать с ними о понятиях, имеющих четкие определения и границы, например, о вопросах строительства. А вот в свободном искусстве, где все критерии размыты, где главенствуют эмоции, мне было трудно. На что опирать свои доказательства и тезисы? Разве можно задавать вопрос, кто лучше – Рублев, Рембрандт или Моне? Растрелли, Мельников, Корбюзье или Жолтовский? Это все равно, что спрашивать: что красивее – гора Казбек, Черное море или березовая роща? Вопрос лишен объективного смысла, ибо одному нравятся горы, другому морские волны, да и критерии оценок совершенно разные. Просто надо признавать, что красиво это всё, хотя каждое по-своему. Ну, и наконец, мне было сложно участвовать в подобных беседах в атмосфере молодых архитекторов, ибо я мало что знал в этой области – максимум, десяток фамилий зодчих прошлого и настоящего, да названия нескольких стилей. И это несмотря на то, что мы с Вадиком Левиным 5 лет занимались фотографией и отлично владели композицией и экспозицией, перспективой и главным планом и всем прочим из набора приемов хорошего фотографа. Но этого было недостаточно. Ведь архитектура – это гигантский материк в области человеческих знаний и чувствований. Например, я впервые от Гали услышал о таком коренном понятии, как «золотое сечение», которое так же основополагающе в изобразительном искусстве, как дважды два в математике. И не зря какой-то великий сравнил архитектуру с музыкой, застывшей в камне. 

     И для чего же мне всё это надо было? Дело в том, что я влюбился в Галю. Влюбился во всю полноту сердца, она занимала все мои мысли и днями, и ночами. Она была для меня самой красивой девушкой на свете. Мне нравились ее золотые волосы и голубые глаза, спокойный характер и вдумчивая манера разговора, ее эрудиция  и широкий диапазон знаний изобразительного искусства, ее домовитость и активность в отстаивании своих идеалов. Я жаждал видеть ее каждую минуту. К тому же я чувствовал, что и она неравнодушна ко мне. И мне хотелось не выглядеть глупым профаном в ее глазах, уметь поддерживать с ней профессиональный разговор, проникнуть в мир ее увлечений, стать своим в ее компании. И я из кожи  лез, чтобы не оказаться в этой группе Скалозубом. И это мне удавалось. Я даже не раз посещал специализированный книжный магазин на ул. Жданова напротив МАРХИ и покупал там популярные монографии по московскому градостроительству и сугубо специальные журналы, где печатались дискуссионные взгляды специалистов архитектуры.

    Глупый я, глупый! Да разве это нужно было любимой девушке?  Мне надо было быть более активным, хоть как-то дать понять ей о моих чувствах, водить ее гулять, в кино, в театры, в кафе, на танцы, ездить на пляж или каток, ввести в свою компанию – ведь неплохие же у нас были ребята. А раз я мысленно строил планы того, что мы поженимся, только вот я закончу Академию, а она институт, то и нужно было объясниться в своих чувствах. Тем более, что, наверняка, в тот год я не получил бы отказа. Да и Евгения Григорьевна и Владимир Александрович смотрели на меня, как на вполне подходящего жениха для дочери. Отец даже говорил, что может после Академии забрать меня в военпреды на свой завод. Но я всё никак не мог проявить решительности. Каждый раз, когда я ехал к ней, то до мелочей разрабатывал сценарий того, что вот скажу то-то и то-то о своих чувствах. А, поднявшись к ним на седьмой этаж, терял всю свою храбрость. Вечно мне что-то мешало – то подружки у нее, то все семейство, да еще и с соседями, смотрят телевизор, то еще какие-то причины. А ведь она ждала моих признаний. Совсем как в той песне: «Значит надо тебе подойти, самому обо всем позаботиться…» Но время шло, а я как влюбленный школьник, всё молчал и молчал.

     Мои академические друзья видели мои страдания. Рыжков, Никитин, Лисовский давали различные советы, а Витя даже ругал меня на все корки, обзывая трусом.  А я все надеялся, вот, мол, позвоню ей, вытащу из дома и всё выскажу. И опять никаких реальных шагов. Несколько раз принимался за письмо, дескать, напишу ей всё. Но черновики летели в корзину и снова tabula rasa. Между прочим, хотя я и жаловался друзьям на свою горькую судьбу и расписывал, какая чудесная девушка моя любовь, я им даже не говорил, как ее зовут, придумав ей условное имя – Луна и по примеру Цандера выдвинув лозунг – вперед к Луне! А я всё страдал и мучился, жаловался Толику Никитину, он, такой тихий и добрый гигант, утешал меня, как мог. Я писал стихи, посвященные ей, но никому их не показывал. К тому же тут накладывались и внешние обстоятельства – экзамены у нее, экзамены у меня, отъезд обоих на практику, потом на каникулы. Даже сбивали мою решимость различные превходящие обстоятельства. У меня, например, не было приличного гражданского костюма. Для студента он еще сходил, а посещать в нем Большой или Малый театр – провинциально. Тем более, штаны на коленке были порваны. Чуть, чуть, всего на один сантиметр, но эта штопка ввергала меня в стыд.

      Лишь после каникул мои родители одарили меня шикарным английским отрезом черного цвета в жатую полоску. К тому времени я разыскал в Москве своих родственников. Это был сын бабушкиной сестры тети Дуни, Герман Степанович Перов и его жена Наталья. Герман был старше меня лет на десять, перед войной окончил Оренбургское летное училище и его там оставили инструктором, там он и провел всю войну, готовя пилотов-истребителей. Несмотря на многочисленные рапорта на фронт его так и не отпустили. Это сохранило ему жизнь, но оставило в тени в смысле наград и званий.  Сейчас он был капитаном, летал в каком-то правительственном отряде. Я несколько раз бывал у них в гостях, где меня встречали весьма радушно. Так вот Наталья нашла мне хорошего портного, и он сшил мне чудесный костюм-тройку и еще одни запасные брюки из этого отреза. В таком виде я мог появиться хоть среди лондонских денди. Но, увы, было уже поздно.   

    А еще я раза два все-таки вытаскивал Галю в театр, но все неудачно. Она была девушкой с высокими культурными запросами, знала игру многих театральных знаменитостей, а я по серости своей как-то раз взял билеты на какую-то казенную пьесу времен революции, да еще оказалось не во МХАТ, а в его филиал, и вместо обещанного Жарова играл его дублер. Вот подарочек Гале! У меня до сих пор уши краснеют при воспоминании об этом позоре. Лишь один раз  я оказался на высоте, пригласив Галю в зал им. Чайковского на концерт Павла Лисицыана, которого всегда очень любил. И Галя тоже. Тем более,  билеты были страшным дефицитом.    Посещать их дом я мог лишь по воскресеньям, не идти же после самоподготовки, в 22 часа. По большей части Галя сидела дома, и когда я приходил вечером, вся семья, да еще и с соседями, усаживалась у телевизора. А уж тут какие разговоры!  Допускались лишь краткие реплики по ходу транслируемого спектакля. Показ кончался пол-двенадцатого, семейство готовилось ко сну, да и мне надо было спешить в общежитие. С тех пор я невзлюбил телевизор, как средство, разобщающее людей. Ведь почему была богата духовная жизнь интеллигенции раньше? Потому что собирались за чашкой чая, весь вечер обсуждали многочисленные проблемы – и книги, и спектакли, и достижения науки, и политику, и семейные отношения. Сейчас всё это съел телевизор. Никто ничего не читает, никто ни о чем не разговаривает. Уселся поудобнее, раскрыл глаза и в них льется информация, не требуя от тебя делать какие-либо усилия для их восприятия. Телевизор – это яд, обеднивший духовную жизнь развитых людей. Лишь спустя более десяти лет я обзавелся дома телевизором.   

     И, наконец, последний тезис, чтобы уж более не возвращаться к тем  проблемам, что терзали мое сердце два с половиной года. Что же, я, в самом деле, был что ли трус? Нет, не так. Просто многие парни испытывают подобную нерешительность в аналогичных ситуациях. Вспомним, хотя бы десяток песен с такими словами: «Был парень я, в общем, неробкий, а вот объясниться не мог» или «Глаза перед ней опускаются сами, слова с языка не идут». Хотя, наоборот, многие мои друзья спокойно женились в эти времена. Я уже упоминал институтских товарищей. Да и здесь, по окончании Академии Жора Сыров женился на девушке, с которой они любили друг друга еще со школы. Он ласково звал ее Марийка. А ведь они виделись лишь несколько недель в году, когда приезжали в родное село на каникулы. И вот они живут дружно вместе уже более  50 лет. Так же женился на своей Маргуньке – Маргарите – Саша Толстоухов. И тоже их прочная семья существует и сейчас, спустя полвека. А я? Нет, я не чурался женского общества,  заводил знакомства с девушками, даже пользовался у них определенным успехом. Нет, и трусом я тоже не был. Я не боялся ни начальства, ни экзаменов, ни ответственности в различных ситуациях. Да и довелось мне проявить в то время физическую храбрость. Это было летом 1955 г. на монтаже оборудования на ракетной базе. Из-за разгильдяйства рабочего началась утечка газа из кислородного и ацетиленового баллонов. Грозил моментальный взрыв разрушительной силы. Все кинулись врассыпную, и монтажники во главе с бригадиром, и солдаты. Я же бросился к баллонам и перекрыл вентили. Лишь через несколько дней заметил, что у меня на виске появился клочок седых волос… А тут – не мог произнести десяток заранее приготовленных слов!

     Нет, это не трусость. Спустя многие десятилетия я понял смысл выражения – «Браки заключаются на небесах». Вот «небеса» и не санкционировали наш с Галиной брак. Да и сам я тогда еще не созрел для семейной жизни, не созрел в каком-то внутреннем психологическом смысле. И потому пережил такую жестокую драму, нанесшую мне удар, от которого я еле-еле оправился. Но вот прошел год и в октябре 1956 года я женился на девушке, с которой меня познакомили всего лишь три месяца назад. Да и виделись мы с ней раза три всего. И вот живем счастливо по сию пору, перенесли все тяготы и неустроенности, вырастили отличную дочь.  А недавно отметили «золотую» свою свадьбу. Даже получили положенные по закону 3 тысячи рублей от правительства Москвы. И на них я купил и подарил своей женушке золотое колечко с камушком.  Судьба…

     Весной 1953 года я посетил дом в Самарском переулке, где мы жили до и во время войны. Старинный двухэтажный купеческий дом с коммунальными квартирами стоял на месте. Только деревья, на которых мы раскачивались, предвосхищая Тарзана, оказались маленькими. А в детстве они были высокими. Когда-то тут была небольшая компания моих приятелей и подружек одногодок. Двое из них умерли в эвакуации, остальные разъехались. Нашелся лишь один, Феликс Жарков, да и тот инвалид, ему отрезало ногу трамваем. Выпили по стакану водки, вспомнили былое. Но встреча была не радостная. Опять увидел соседа, «взрослого» дядю Колю, Николая Александровича Беляева. До войны он возился с мотоциклом и иногда катал нас в коляске. И сейчас во дворе торчали ноги, только не из-под мотоцикла, а из-под потрепанного «Опель-капитана».  Мы долго стояли, курили целый час, предаваясь воспоминаниям. Еще зашел к Полине Ивановне Ильиной, старой уже даме-соседке. Когда-то мой родной дядя Коля ухаживал за ее дочерью Ритой. А в войну Рита служила зенитчицей на батарее, стоявшей на соседнем стадионе «Буревестник». И уже после Победы, в мае 1945 г. ночью упала и напоролась рукой на бутылочное донышко, началась гангрена, ампутировали пол-руки. Представляете, война кончилась, женихов и так нет. А тут еще безрукая. Мы с Полиной Ивановной долго вспоминали всех, и покойных дядю и бабушку, и здравствовавших родителей моих и сестру. Хозяйка все восхищалась, каким я, мальчишка, стал бравым лейтенантом. Выпили по рюмке. А Рита появилась на пять минут, махнула стакан водки и ушла, закутавшись в платок… Помню, я очень переживал ее  трагедию.          

                                                                  Ах, война, что ж ты, подлая, сделала,

                                                                  Гимнастерки да крылья погон.

                                                                  Вы наплюйте на сплетников, девочки. 

                                                                  Мы сведем с ними счеты потом.

     Потом счеты, оказалось, сводить не с кем. Словом, встреча с Ильиными оказалась невеселой

    Несколько позже я с Витей Рыжковым приезжал еще в этот район. Пытался найти довоенных соучеников-школьников, Колю Гришина, Карлушу Пальмова, Женю Бирюкова. Никого. Но удалось найти Борю Хитёва, переехавшего с женой в Марьину Рощу. Мы созвонились и пошли в гости. Набрали с собой торт, закуски, вино и цветы для Лиды. Моя  с Борей встреча напоминала, наверное, встречу Тараса Бульбы с сыновьями, вернувшимися из бурсы. Мы так же долго хлопали друг друга по плечам, разглядывали, ахали. Борис тоже как-то не очень изменился – такой же худощавый, рыжеватый, веснушчатый, со вздернутым носиком, хотя, конечно, 10 лет и 22 года – разница. Мы все четверо понравились друг другу и пиршество затянулось до ночи. Я высказался, что чудно как-то – сидят второклассники и пьют водку. Борис и Лида только что кончили институт и работали конструкторами в почтовом ящике. Еще раз мы съездили с ними на какую-то загородную прогулку. А потом мы уехали на полигон, затем в отпуск. И я более так и не собрался повидаться со школьным приятелем…  Конечно, надо было продолжить это вторичное знакомство. И в доме на Самарском побывать еще не раз. Но молодость расточительна, ничего не ценится, ведь кажется, что «всё как будто под рукою, и все как будто на века!». Но негативность подобной позиции осознаешь только на склоне лет . Сейчас и рад был бы потолковать с теми друзьями, да только нет уж их на земле. Нет и купеческого дома. Когда строили Олимпийский центр в 70-е годы, снесли весь район – и Самарский переулок, и стадион «Буревестник», и все Екатерининские улочки напротив, и даже нашу пятиэтажную школу № 244, в которой учились мы с Лииой. И, более того, пропали небольшой заводик малых электромоторов и АТС И-1. Даже улицам поменяли названия.  Первая Мещанская стала проспектом Мира, а Третья мещанская – улицей Гиляровского.  Лишь Капельский переулок, куда мы бегали в булочную, сохранился. Да разросся онкологичекий центр МОНИКИ, дай, Боже, спасение его пациентам. И еще – появилась мемориальная доска, что тут родился и жил Владимир Высоцкий. А что, мне было 10 лет, а ему 6. Наверняка я мог встречать его в соседних проулках, да только внимания не обращал на такую мелочь.

   Три месяца учебы пролетели достаточно быстро. И подошла опять экзаменационная сессия. Опять – в смысле институтских, а в Академии – первая. Зачеты сдавать было несложно, их оценивали по тем лабораторным работам, которые мы проводили всей группой в семестре.

    А в конце семестра мы должны были представить небольшой курсовой проект. Нам дали на выбор темы, связанные с расчетами и составлением чертежа по каким-либо узлам ракеты типа Р-1. Я выбрал себе работу ПГГ. На ракете фон Брауна компоненты топлива из баков подавались турбонасосным агрегатом, где турбина работала на парогазе, образованном в результате бурной реакции при смешении перекиси водорода с окисью марганца. Оба вещества хранились отдельно в своих бачках и смешение проходило в специальном генераторе, а потом пар по трубопроводам поступал в турбину. Это и был парогазогенератор – ПГГ. И я проявил некую самостоятельность, заявив гидравлический расчет его, чего напрямую в тематике не было.

    Нужно сказать, что и куратор проекта, ассистент преподавателя, и начальник курса с недоверием отнеслись к моей инициативе, намекали, стоит ли браться за столь трудное дело. Ведь подобной методики расчета гидравлического тракта на кафедре не имелось, ибо трофейных документов по ней не оказалось, был лишь набор приблизительных эмпирических формул. Вся эта неясность существовала лишь потому, что военно-ракетные мужи, окружившие себя секретностью и пришедшие из артиллерии, не были знакомы с другими науками и промышленными конструкциями. Я уже приводил пример с казусом расчета турбин у полковника Е.К.Мошкина. А ведь в котельном деле существовал гидравлический расчет сложного водяного и парового трактов котлов. Использовать его – в этом и заключался мой хитрый замысел. Да и не зря нам его читал в ОПИ гидравлику профессор Ботук. Запасшись справочниками, я нашел необходимые формулы. Самое трудное было определить объемы и расходы жидкостей и пара. Ведь параметры их  в ПГГ отличаются от параметров воды и водяного пара, насыщенного и перегретого, и уж тем более от идеального газа. Пришлось брать коррекцию на плотность и вязкость парогазовой смеси. А дальше я прикинул конструкцию парогазового тракта, подобрал по справочнику коэффициенты местных сопротивлений – на входе и выходе, в клапанах, на поворотах и коленах и произвел расчет необходимых диаметров трубопроводов. По давлению пара рассчитал толщину стенок. По этим данным оставалось лишь вычертить чертеж, более похожий на схему.

     Похвастаюсь – мои расчеты очень понравились Я.М.Шапиро и Р.Абдееву, и их ассистентам. Курсовой проект был принят с оценкой «отлично». Более того, его взяли на кафедру в качестве пособия по методике  расчета подобных систем. Конечно, он имел какие-то упрощения и допущения, но ведь это была не разработка конструкторского бюро, а всего лишь студенческая работа.

    Экзамен по основам марксизма-ленинизма был привычен. Новым тут были только резолюции и решения съездов, конференций и пленумов, но при этом разрешалось пользоваться конспектами первоисточников. Да еще надо было знать последнюю работу Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Похоже, что всем слушателям спецнабора поставили 5 и 4, разве что было несколько «троек». Но иначе не могло и быть, что же это за выпускник Академии не знающий досконально главной науки.  

    Материальную часть ракеты также отвечать было несложно. Разрезанные конструкции были перед глазами. А на занятиях мы ощупали много раз каждую трубку, каждый клапан, многократно гоняли схему работы, представленную в виде электрифицированного планшета – нажмешь кнопку и замигали лампочки, обозначающие реле, пиро- и  пневмоклапаны. А главное, профессор Шапиро так красочно нам все рассказывал и показывал, что все запоминалось наизусть.

    Самым трудным экзаменом была теория полета – множество выводов формул и сплошая математика. Пришлось учить чуть не на память. В институте мы с Володей Шпрингером придумали отличные шпаргалки. Трудные вопросы и выводы пишешь размашисто на отдельном тетрадном листке каждый, даже почеркаешь чего-нибудь. Берешь билет, садишься, на чистом листке начинаешь набрасывать ответ. И, улучив момент, когда преподаватель не смотрит на тебя, потихоньку отсчитываешь в кармане нужный листок  и быстро кладешь его на стол. И ничего подозрительного, вот только что сидел и писал, мол. Система работала безотказно, начиная с третьего курса. Лишь однажды был сбой. Саша Толстоухов, сдавая курс расчета турбин  доценту Раисе Израилевне Резниковой, полез за нужным листком и вытащил всю пачку, разлетевшуюся по аудитории. Но ничего, обошлось. Наша «бабка Рая», как мы ласково прозвали ее, солидная дама лет под 60, была женщина добрая и вполне понимала психологию студентов. Но на теории полета такой метод не проходил – материал был секретный и даже для подготовки ответа на экзамене выдавали учтенные секретные листки. 

    Зато аэродинамика, тоже сплошное скопище формул, схемок, графиков была несекретная, и я на всякий случай приготовил себе шпаргальные листы. Они, правда, не пригодились. Но зато наша Карпович и погоняла меня по всему билету, о чем я писал.

    А вот профессор полковник Мошкин оказался душевным человеком. Он не требовал на память помнить сложнейшие формулы внутрикамерных процессов, а разрешал пользоваться конспектами на экзамене по теории ЖРД, лишь бы слушатель разбирался в физическом смысле происходящего в камере сгорания.

    Перед первым экзаменом, пока у нас было три дня на подготовку, подполковник Семенов заставлял нас сидеть на самоподготовке до 23 часов, никого не отпускал в город, и когда мы говорили, что нужно хотя бы на ночь подышать свежим воздухом, рекомендовал погулять по скверам во дворе Академии. Такая же обстановка была и на других наших курсах.

     Но вот сдали первый экзамен. Более половины курса получили «отлично». Потом прошел второй. У многих появилось по второй «пятерке». К таким начальник курса стал относиться уже более милостиво и разрешал даже уходить с самоподготовки в 21 час, но опять-таки только в общежитие. Но когда многие сдали и третий экзамен с высшим баллом, он позволил вечером нам выйти погулять по Москве, только требовал вернуться не позже 24 часов и со свежей головой (то есть, не напиваться) и ожидал нашего возвращения в общежитии.

    В конце концов, добрая четверть курса сдала все экзамены на «отлично». К ним принадлежал и я. У многих было по одной, максимум по две «четверки». Все же состав у нас был сильный. «Тройки» заработали немногие. Среди них был Миша Клименко, вообще-то старательный парень, но чувствовалось, что и в институте наука давалась ему с трудом. Накануне мы раза два-три разъясним ему все сложные вопросы, он сам толково нам ответит. А попался знакомый билет и он «поплыл»,всего лишь«удовлетворительно». А мы готовились к ответу обычно по три-четыре человека сразу, на параллельных досках. Стоишь рядом с Мишей и шепотом продиктуешь ему формулы. Напишет мелом, а объяснить не может. Примерно такими же слабыми способностями обладал Бореев. Еще получили по «трояку» Саня Введенский и Валька Караваев. Но этим мешало их халтурное освоение материала в ходе семестра, голову туманил алкоголь. Каравай и тут затаил на меня ненависть – усилий я прикладывал немного, но был отличником.

    После таких результатов сессии начальство наше отпустило вожжи. Нам разрешалось уходить в город. Меньше уделять времени самоподготовке. Ведь наши успехи были намного выше, чем у нормального состава слушателей Академии. Далее нас ожидала практика – поездка на полигон. А пока мы бродили по Москве, конечно, усиленно отмечая успехи в сессии. Стояла жара, а в городе

Чувствовалось какое-то подспудное напряжение. Пробивались слухи, что помимо Берии арестованы его ближайшие помощники Меркулов, Гоглидзе, Деканозов, Фричинский, Кобулов, что в органах безопасности начинается чистка. Эти фамилии мне были немного знакомы, отец иногда называл их.. Вместе с тем  исподволь начиналась «хрущевская оттепель». Ликвидировались некоторые запреты. Например, разрешили фотографировать на Красной площади,.что раньше запрещалось силами милицейских патрулей в плоть до конфискации фотоаппарата. Многим сейчас это кажется выдумкой, но я помню, как 2 мая 1951 года в Киеве, куда я приехал на праздники к моим друзьям, меня и моего приятеля задержали «товарищи в серых плащах» за то, что мы фотографировали новые, необычные для того времени здания на Крещатике. Нас продержали два часа в горуправлении  УкрКГБ, проявили пленки и отпустили лишь только потому, что я защитился должностью отца.     

       Совершенно изменила свой облик газета «Комсомольская правда», которую возглавил Алексей Аджубей, весьма талантливый и передовых взглядов журналист. Я уже упоминал, что он дружил с женихом Жанны Фоминой  Валерием Осиповым, который потом сотрудничал в этой газете. Аджубей не боялся злобной критики и противодействия партконсерваторов, ибо был зятем Хрущева, будучи женат на его дочери по имени Рада. К слову, в 1942 году,  в эвакуации в г. Куйбышеве, моя сестра Лина училась в одном классе с этой Радой. Позже Аджубей возглавил «Известия», куда перетащил многих своих единомышленников. Но после падения Никиты Сергеевича подвергся опале и Аджубей. Осипов уцелел, уехал спецкором в Англию, где советский корреспон-дентский корпус возглавлял известный журналист Мэлор Стуруа.

    Вспоминаю услышанные от Валерия Осипова модные тогда стишки:

                                                             Цветет в Тбилиси алыча не для Лаврентий Палыча,

                                                             А для Никит Сергеича и для Климент Ефремыча.

                                                             Цветет в Тбилиси алыча не для Лаврентий Палыча,

                                                             Для Вячеслав Михалыча и для Максимельяныча.

    Второй стишок был посолонее:

                                         Берия, Берия, нет к тебе доверия.

                                         На Верховном на суде оторвут тебе муде.

   Как раз после сдачи экзаменов в Москве появились наши институтские ребята из Одессы. Они успешно защитили дипломные проекты, получили назначения и ехали по домам, в отпуск, после чего должны были выехать к месту работы. И специально заехали в Москву, чтобы повидаться с нами. Приехали трое Володей – Шпрингер, Пшенко, Иванов и Веня Петухов. Собрались и мы, все пятеро одесситов, и еще Рыжков, Никитин и Лисовский. Кроме того, оказалось, что в нашем наборе учится Валерий Ильин, школьный кореш Иванова, оба они были из Яхромы. В Академию его взяли из Ленинградского политехнического института. Вот  он тоже попал в нашу компанию.    

 

  

    Ребята рассказали об окончании учебы наших Т-12 и Т-13. Шпрингер и фронтовик  Жора Васильев получили назначение в Свердловск на Уралмаш, промэнергетиками; Вадик Левин убыл в Рустави на Металлургический комбинат; Ким Кукулянский поехал в Сумгаит – все с молодыми женами. Саша Школьник отбыл на Тираспольскую ТЭЦ, он так и проработал там всю жизнь, достигнув поста директора станции. Коля Красноштан был распределен в Триполье около Киева. И он тоже с годами стал тамошним директором и двигался выше, получил почетное звание «Заслуженный энергетик Украинской ССР». Володя Иванов был назначен на ТЭЦ в Комсомольске-на-Амуре. Леонард Ганшин уехал на Кишиневскую ТЭЦ, Витя Пекельный уехал в Харьков. Разъехались и остальные, но куда – не помню.

    В воскресенье Иванов, Ильин, Шпрингер, я, Рыжков и Лисовский поехали в Яхрому, где в честь приезда сына у Ильиных был дан обед. Мы привезли с собой водку и колбасу, а все остальные яства у яхромцев были свои – жареная картошка, яйца, соленые огурчики, квашеная капуста, грибы жареные, маринованные и соленые – белые, грузди, подберезовики, подосиновики, опята, причем все это такими порциями, что каждой хватило  бы на троих. Пришла и другая родня, и несколько прежних товарищей и подружек. За столом родители вспоминали, как Валерий и Володя учились в школе, как зимой 1941 г. в город вошли немцы и стояли в их доме, а Володин дядя, мастер на здешней ткацкой фабрике, был в ополчении, сражаясь против передового отряда мотоциклистов на левом берегу канала Москва-Волга. Между прочим, это была самая восточная точка около Москвы, куда проникли фашисты. Рассказывали, как стояли морозы за 30 градусов и немцы мерзли в своих пилотках и шинелишках. А жителя спрятали валенки, ушанки и шубы. Оккупация длилась недели две, потом в декабре врагов вышибли вон из-под Москвы.

 Сейчас, в 1953 г.,  Яхрома небольшой городок, состоящий, в основном, из двухэтажных фабричных домов, да старых частных домишек. Украшением служат лишь бронзовые скульптуры каравелл Колумба, установленные над воротами шлюза канала.      Вечером поехали провожать Шпрингера, Пшенко и Петухова. На вокзале мы расставались с ними с грустью – от сердца отрезана последняя нить, связывавшая нас с alma mater – с нашим славным Одесским политехническим институтом. Да и кто знает, когда мы еще свидимся с друзьями. С некоторыми из них я встречался в последующем. А вот с Пшенко более не виделся. Он, вроде бы, работал на Мироновской ГРЭС в Донбассе, стал отцом семейства, все так же пил и умер лет около сорока, даже говорили, что застрелился из охотничьего ружья. С перепою, наверное. А ведь душевный парень был…. А Петухов и вовсе скончался через несколько лет от какой-то легочной болезни. На память остались только фотографии.

   Наступили жаркие летние дни. Мы, человек десять – Лисовский, Рыжков, Сыров, Рыбакин и другие, отправились в Солнечногорск, где находится большое озеро Сенеж. Купающихся там было немало, но места хватало всем. Мы взяли напрокат три лодки, подплыли к выездному буфету, раскинувшемуся на лужайке. Здесь небольшая очередь запасалась бутербродами и ситро, брала по бутылке-другой пива. Мы решили не мелочиться и закупили сразу ящика четыре. Очередь с изумлением смотрела на нас. Кто же в голых ребятах усмотрит гусарствующих офицеров, сорящих деньгами! Мы познакомились с компанией девиц, расположившихся на берегу. Оказалось, что это местные работницы Солнечногорской ткацкой фабрики, которая шила секретную продукцию – парашюты. Кстати, одна из девиц оказалась культсектором фабричного профкома и в ее ведении находились лодочная станция и танцплощадка. Она и обеспечила нас далее бесплатными лодками, а вечером привела всю компанию на танцы. Так мы и провели весь день вместе, жарясь на солнце, купаясь и катаясь на лодках. Вечером устроили ужинное застолье в фабричном общежитии. В Москву мы не поехали, а остались тут ночевать. Для нас освободили комнату и уложили вповалку на полу. Я помню, что мы с Рыжковым промаялись всю ночь – было тесно, жарко, да и храпели наши товарищи так, что рыба в озере пугалась. Комфортно чувствовал себя  лишь Костя Лисовский, ночевавший у своей новой дамы. На следующий день мы лишь в обед отправились в Москву.

   Костя Лисовский был неординарным парнем. Среднего роста, сухощавый, с раз-витой спортивной мускулатурой, с откровенно лысым черепом, лишь слегка при-правленным легким пушком и тощей челкой. Он был необычайно, как-то даже наэлектризованно, подвижен, неусидчив, активен, иногда вспыльчив. Был он па-рень умный, начитанный, разбирался в литературе и искусстве, учился на 5 и 4, обладал городским воспитанием. Он свято соблюдал чувство товарищества, мог разругаться, но никогда не делал пакостей и не проявлял предательства, обладал развитым чувством юмора и трезвостью жизненных взглядов, хотя и любил поду-рачиться иногда. Выпить  он мог немало, но почти всегда лишь в компании и при этом становился еще веселее, не теряя головы. Вместе с тем, алкоголь не был у него целью в жизни, не стоял на первом месте, как у некоторых других, а лишь служил средством для веселья и радушного застолья, тем паче, что Костя был гурманом, любившим хорошие блюда. Помню, как в последующие годы он приготовил мне с моей женой уху из стерляди! Тогда еще такая рыба водилась в московских магазинах. Много курил.    В Академию он попал из Куйбышевского индустриального института с отделения специалиста по паровым котлам электростанций. Его матушка, как он ее называл, жила в пригороде Уфы Глумилино. Между прочим, там жила вся семья нашей тети Люси, жены погибшего в войну дяди Анатолия. Мы с Костей нередко вспоминали знакомые места и чувствовали себя как бы земляками. За непоседливый характер и лысую голову его прозвали «говорящий череп Ибикус», по названию любимого им романа А.Н.Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус».

    Любил он почудить, хотя и довольно невинно. Однажды в солнечный весенний денек он, гуляя возле нового, только что отстроенного высотного здания МГУ на Ленинских горах, прилег за елочкой на газоне, задремал и уснул. Увидевшие недвижимо лежавшего лейтенанта граждане заволновались и позвали милиционера – то ли пьяный, то ли вовсе мертвый? Милиционер разбудил Костю, тот сел, озираясь и протирая глаза, на вопрос тража порядка и граждан заявил, что устав не запрещает офицерам спать на траве. Милиционер согласился с ним и ушел, Граждане были разочарованы, и ожидаемой сенсации не произошло. Мог Костя из озорства, где-нибудь в ресторане, увидев, например, появившегося летчика, заорать:«Да здравствует Россия, родина авиации! Привет славным соколам!»    В юные годы Лисовский перенес менингит и у него нередко болела голова, то от усиленных занятий, то  после выпивки или неумеренного курения.

    В Академии на 3-м курсе учился его двоюродный брат подполковник Иван Аверьянов, женатый человек лет 33-х. Иногда он появлялся у нас с просьбой помочь решить задачку по какому-нибудь сопромату или электротехнике. Естественно, он получал любую помощь от наших специалистов. Поскольку я был Костин друг, мы с ним несколько раз посещали семью Ивана Андреевича, снимавшего комнатку у Преображенской площади. Его жена угощала нас аппетитными пирожками. Через два года я даже звал эту пару на мою свадьбу, но они отказались.

    По окончании Академии Костя попал в Войска ПВО, где, как и большинство наших, стал начальником ГТО (группы технического обеспечения) зрп (зенитного ракетного полка) под город Загорск к полковнику Быкову. Костя рассказывал, как несколько раз молодые офицеры в местном ресторане вступали в конфликты, а то и в драки с учащимися Духовной Академии при Троице-Сергиевой лавре, то есть, с  будущими иерархами церкви, которые, тайно переодевшись из своих ряс в цивильное, также не гнушались мирских благ. Разнимать дебоширов приезжали зенитчики и духовники, кидая пьяных в кузов каждый своего крытого грузовика. Потом шли наказа-ния и тут,  и там. В следующем году начались  выезды расчетов стартового дивизиона и СНР на полигон в Кап.Яре, где проводили реальные ракетные стрельбы по мишеням для получения итоговой оценки за год. Естественно, что первая такая поездка вызвала немало хлопот. Со стреляющими выезжало не только командова-ние полка, но и вышестоящие начальники всех рангов. И как тщательно полки не готовились, но все же было немало недочетов. Но этот полк, и Костино подразделение, справились на «отлично» с зачетными стрельбами. Командир Быков пошел на повышение – командиром ракетной базы (там была генеральская должность, правда генерала он так и не получил).. Через год Лисовского также перевели к нам на ракетную базу в отдел техничес-кого обеспечения инженер-майора Г.А. Маркосьяна. Здесь он сдружился с моей компанией, понравился всем своим открытым и веселым характером. Еще через год его взяли в такой же отдел Управления Главного инже-нера Подмосковной Армии ПВО, который возглавляли полковники Головин и Сенчагов. По его протекции вскоре перевели и меня туда, в Инспекцию Котлонадзора. А Костя уволился из армии по состоянию здоровья и уехал в Уфу. Его замучили пост-менингитные боли. И наша связь прекратилась.

     Уже в 1980 г. я, работая в Главке ПВО, получил документ, подписанный генерал-майором И.Аверьяновым. Я позвонил ему, назвался, напомнил. Потом спросил про Костю. Иван Андреевич сообщил, что Костя умер в конце 60-х годов из-за своей головной болезни. Говорил он очень неохотно, и разговор у нас как-то угас…

 

 

                                           III. СТРАНА «ЛИМОНИЯ»

    По окончании экзаменационной сессии мы стали готовиться к отъезду на летнюю практику. Нам предстояло убыть на ракетный полигон в Капустин Яр, что в низовьях Волги. В те времена даже это название составляло государственную тайну и его не позволяли произносить вслух. Поэтому мы окрестили капярский полигон названием «Лимония», которое и привилось потом повсеместно. А приоритет принадлежит нам.

     Сейчас об этом военном заведении опубликовано немало открытых материалов. В частности, хорошо описал жизнь, службу и быт наших выпускников там – а туда после Академии отправили полсотни лейтенантов, бывших студентов - в своей проникновенной книге наш однокашник по курсу «В» Анатолий Григорьевич Гринь, призванный из Харьковского политехнического института. Он подробно расписал  наших спецнаборовцев, которые приняли участие в становлении РВСН, начав с испытаний и пусков самых первых ракет, и кончая современными боевыми конструкциями. Поэтому я не буду повторять эти описания, а советую прочесть достоверную и красочную книгу А.Гриня «Спецнабор в Ракетные войска в 1953 году. Студенты-лейтенанты в Капустином Яре» изд. 2001 года.

    Приведу лишь несколько строчек официальной информации. 13 мая 1946 г. Постановлением Совмина СССР и ЦК ВКП/б/ было предписано развитие реактивного вооружения в Советской Армии. Комиссия под председательством гвардии генерал-лейтенанта Василия  Ивановича Вознюка выбрала участок полупустыни на севере Астраханской области для дислокации ракетного центра. 27 лет, с 1946 по 1973 год, полигоном и командовал .Вознюк. С октября 1947г. тут начались пуски ракет, сначала трофейной ФАУ-2, а потом и советских – Р-1, Р-2, Р-5, Р-11 и других. На других площадках испытывались зенитные ракеты Войск ПВО, баллистические ракеты подводных лодок, реактивная артиллерия, геофизические ракеты, модель корабля «Буран». Отсюда полетели в космос первые собаки Лайка, Белка и Стрелка.   

    Ныне в Капустином Яре ведутся работы по 132 темам, включая зенитную систему С-400, модификации комплексов«Бук»,«Тор», «Искандер» и др. По словам начальника полигона генерала Николая Перевозчикова 4-й ГЦМП проводит испытания оборонитель-ных и наступательных систем в нтересах всех видов  Вооруженных Сил Российской Федерации. (Сергей Сокут. Ракетная колыбель. «Независимое военное обозрение» № 17, 2001 г.).   

    Мы опять переоделись в полевую форму – гимнастерки и шаровары х/б и яловые сапоги – тяжелые и неуклюжие, их прозвали «говнодавами». Между прочим, в каких-то отдельных случаях нам разрешалось надевать эту обувь. И нередко мы спрашивали, можно ли идти туда-то в яловых сапогах. А потом у нас этот вопрос вошел в ироническую поговорку. Например, сообщается, что открыт новый  вход в библиотеку,  или в вестибюле продают билеты в театр, желающие могут пойти, или уж вовсе, после обеда можно идти в общежитие и ложиться на полтора часа спать в постель. «Вопросы есть?» - «Есть. А в яловых сапогах можно?» Общий наш хохот и возмущение начальника курса. А на следующий день объявляется, что желающие могут через учебную часть приобрести логарифмические линейки. Деньги сдать такому-то. И опять с места: «А в яловых сапогах можно?». Но смех смехом, а  обычную форму – китель галифе и хромовые сапоги тоже пришлось брать с собой, так как после полигона мы разъезжались в отпуск, А там необходимо было являться в такой форме в комендатуру для регистрации. Если же офицер приходил  туда с нарушением формы или в гражданской одежде, то ему грозила гауптвахта за счет отпускных дней. Исключение делалось лишь для офицеров, приехавших по путевке  в санаторий. Я сам был свидетелем, как некий старлей явился в комендатуру в военной форме, но вместо фуражки на голове красовался соломенный бриль! Комендант влепил ему трое суток «губы». И парень – идиот что ли – недоумевал,  за что с ним так обошлись. И ведь не анекдот, а правда. А так – хочешь, не хочешь, а вези с собой комплект. Некоторым, кроме военной формы, пришлось везти  и цивильные костюмы, и еще кое-какие вещи. Словом, чемоданы наши, «уголки» как мы их называли, поднять можно было только вдвоем. У меня дома, у родителей в Грозном, были мои летние брюки и рубашки, поэтому мне было проще. Лишь через несколько лет  разрешили офицерам ездить в отпуск в гражданском платье.

    Для нашего спецнабора был составлен специальный эшелон из купейных вагонов, где мы разместились с комфортом, по 4 человека в купе. Ехали мы по особому графику, либо минуя крупные станции без остановок, либо останавливаясь на их задворках за десятью путями. Да и то нам запрещалось покидать вагоны и уходить на вокзал. И на остановках в дверях дежурили наши дневальные. Зато на глухих полустанках и разъездах стояли по два часа. И когда целая орава – 500 человек молодых одинаковых лейтенантов высыпала из вагонов, заполняя округу, то это вызывало неподдельный интерес у живущих тут. Весть о движении нашего необычного эшелона опережала нас, очевидно, ее распространяли железнодорожники.  А среди мужиков возникал вопрос, уж не в Корею ли нас везут, где шла война  между корейцами Севера и Юга, Китаем, США и при нашем тайном участии. В две минуты мы расхватывали всё, чем торговали три сонные бабки – какой тут базар, если на разъезде останавливаются два местных поезда в сутки да товарняк.   

     Наша компания – Щенин, я, Рыжков, Лисовский, Воронков, Фирстов, Сачков и Войтович расположились в двух соседних купе. Мы заранее по договоренности закупили продукты – колбасу, консервы, хлеб, помидоры, огурцы. Наши женатики принесли вареные яйца и картошку и всякие домашние подорожники – пирожки, ватрушки. Щенин запасся водкой – мы боялись, что начальство удосужится осматривать наши вещи, а Игоря не тронули бы. Но досмотра не случилось. Нужно отметить, что не одни мы оказались такими хитрыми. Во всех купе и вагонах также жевали бутерброды и помидоры не в сухомятку. А вот с едой, особенно с хлебом, у многих вышла заминка. Надеялись подкупить по дороге, но это не удалось, создалась критическая обстановка, бесхлебье. Началось брожение и недовольство. Начальство приняло оперативные меры. Вперед по движению, коменданту Саратова была отбита депеша, чтобы организовал поставку хлеба и консервов к эшелону. Когда мы приехали туда, остановившись на самом дальнем запасном пути, там уже военторг поджидал нас с продуктами. А на выделенной машине наши ребята поехали на хлебозавод для эшелона. Саша Ляшенко и Женя Буценко принесли целый мешок душистых горячих караваев для нашего курса. Проблема была решена.

    Вскоре мы вновь двинулись в путь и пересекли Волгу по длинному мосту, ведущему в город Энгельс, где до войны была столица АССР немцев Поволжья, выселенных еще летом 1941 г. в Казахстан. Под стук колес эшелон всё спешил и спешил на юг. Чуть ли не в каждом купе резались в преферанс. Что же еще делать в долгой дороге? За Палласовкой на нас сразу дохнула жара близких пустынь и южных степей. Мы разоблачились до трусов, открыли все окна и все равно обливались потом. Все запасы воды выпивались мгновенно, а проводники не успевали ставить чай. Потом, правда, поезд покатил по долине Ахтубы, сплошь покрытой сочной пышной зеленью и блестящими зеркалами озер и речных рукавов, будто нырнул в изумрудный прохладный райский сад.

    Эшелон встал на крохотной станции, где у платформы несколько сонных бабуль торговали алыми помидорами, размером с московский арбуз, и полосатыми арбузами, диаметром с переднее колесо телеги. Конечно же, мы сразу набросились на эти  диковины: - «Почем арбузы?» Бабка, взглянув на покупателя – чтоб не продешевить – решила, что лейтенанты народ богатый, и потому заломила цену: - «Полтинник». – «Что, килограмм?» - назвали мы московскую цену. - «Какой килограмм? Кто ж арбузы вешает? За весь целиком, за штуку». У нас глаза на лоб полезли от такой неслыханной цены. Огромный арбузище, красный, сахарный, с чер-ными семечками, сладкий, как мед – и всего за 50 копеек. Расхватали всё в момент. Тотчас же в купе разрезали на гигантские, трещавшие ломти  и, погрузившись в них по уши, упивались сладкой мякотью.

    Покупку увидали другие. – «Где брали, почем?»  Побежали на платформу и вернулись с такими же природны-ми дивами. – «По рублю». Спрос на арбузы увеличивался. Самарские ребята понимали в них толк, как и укра-инцев не удивить было кавунами. Но и они видели ахтубинские плоды впервые. А арбузов уже не было. Бабули обещали принести через десять минут еще. Какой-то му-жик в фуражке стрелочника вынес мешок из своей будки и распродал его уже по полтора рубля. Случайно увидели пару арбузов за окном у телеграфисток. Уговорили их отдать по два рубля.

     Метрах в 400-х от станции белели в степи домишки небольшой деревни. Полдюжины старух вернулись оттуда с арбузами, да еще им помогали внуки. И несколько мужчин и женщин приволокли по мешку. У них, не торгуясь, брали уже по трояку. Продав товар, жители спешили в деревню за новой партией, потому что желающих полакомиться было еще достаточно. Двое парней привезли целую тачку и расторговали ее по 4 целковых.

    И вдруг степная пыль взвилась в стороне деревушки. Дежурный, торчавший на ступеньках вагона, крикнул сверху: - «Ребята, атака!» От деревни через степной прогал неслась атакующая лава селян. Бежали впереди мальчишки, за ними спешили парни и мужики, поддерживаемые бабами, последними ковыляли старики и старухи. Каждый волок арбузы, кто нес в руках, кто в мешках, кто на всяких тачках и тележках, кто катил перед собой ногами. Как тачанки поддерживали эту атаку две конные телеги, а сзади выползал пыхающий синим дымком трактор с прицепом. Вся деревенька почуяла, что можно выгодно поторговать. А тут их дополнили еще и железнодорожники – стрелочники, сцепщики и женщины, которые одни в России только и ворочают шпалы.

    Арбузы раскупали быстро, за четверть часа, не более. Начали с 5 рублей. А последние, которые покупали самые ленивые из нас или проспавшие, дошли уже и до червонца. Мы ведь мало того, что обжирались сахарной мякотью по самую шею и лоб, еще и взяли в запас по одной-две штуки. Ведь никто же никогда, даже наши южане, не видали таких чудес благодатной земли. Ахтуба есть Ахтуба, земной рай!

    Но вот паровоз дал продолжительный гудок. – «По вагонам!» - раздались зычные команды. Медленно набирая скорость, состав проплывал мимо земляной низкой платформы, куда высыпало сотни две человек – все жители деревеньки и весь железнодорожный гарнизон станции. Мы, стоя в дверях и высунувшись из окон, махали им руками. А они кричали нам вслед: - «Приезжайте еще, лейтенанты! Счастливого вам пути, сынки!»  Щенин громко скомандовал: - «Никитин, Чичаев! Проверить наличие людей в отделении и доложить! Остальным – по купе и идите есть арбузы». «- Геша, а в яловых сапогах можно?» - с ехидцей задал вопрос Рыжков. Вагон разразился хохотом.

     Спустя 33 года я опять вспомнил эту сцену. Моя дочь Светлана училась в это время во ВГИКЕ на сценарном отделении и ей нужно было представить курсовую работу – небольшой сценарий с оригинальным сюжетом. Я рассказал ей об этой истории. Она и описала этот эпизод, так и назвав его «Арбузы». Сценарий получил высокую оценку.

    … От станции Капустин Яр нас завезли на грузовиках километров за 50 в степь. Ехали по узким бетонкам, а вокруг – желтая земля с желтой травой. Не за что даже глазу зацепиться. И привезли нас в такую же степь-пустыню, где желтая равнина тянулась из края в край, от горизонта до горизонта. Вот тут мы и вспомнили допущение из теории полета – Земля плоская и не вращается. Здешняя местность – наглядная практическая иллюстрация этому утверждению. Каждый курс развезли по отдельным точкам. Названий тут не было, а только номера – площадка № 7, площадка № 31.

    Нас поселили в палатках, этакий квадратный купол на десять человек. Напомнило мне наши военные лагеря в институте в Чебанке под Одессой и в Надеждовке Измаильской области, на границе Молдавии. Только теперь над нами не было сержантов, командовали сами командиры отделений и старшина курса, разумеется, под началом подполковника Семенова. Жара здесь была даже не в пример молдавской. Градусов 40 считалось прохладой. И укрыться было совершенно негде. Лишь в километре от нас стояли ряды таких же палаток, где обитало какое-то местное подразделение. Да еще в версте торчал заброшенный белый домик, окруженный чахлым садиком с абрикосовыми деревьями, видимо, раньше тут жил какой-нибудь начальник. Потом некоторые из нас забирались в этот сад и ели зеленые полудикие жердли. В результате – жестокий понос и лазарет. И нам настрого запретили лазить в этот сад под угрозой дизентерии.

    Находясь в этих лагерях, мы ездили на технические  и стартовые позиции, где изучали их устройство и оборудование – заправщики, компрессоры, электростанции, стенды проверки, грунт-лафеты, пусковые столы и прочее. Наблюдали работу стартовых расчетов. Например, расчет проводил заправку ракеты горючим. Только спирт имитировался водой. Но все равно звучала запомнившаяся команда – «Спирт идет, течи нет!» Эту фразу мы любили повторять в последующем, когда за столом опрокидывали бокал спиртного. Местные офицеры рассказывали, что во время настоящих заправок ракет спиртом течь есть всегда. При этом начальство повыше подставляет ведра под утекающий спирт, младшие офицеры – кружки и банки, солдаты льют его в сапоги или мочат в нем пилотки и гимнастерки, потом отжимают и пьют.

    Побывали в бункере командного пункта, откуда проводилось управление стартом. Посмотрели хранилище и все такое остальное. Работали с коллиматором, провешивая траекторию стрельбы.

   Занятия шли с утра до обеда. Кормили нас ужасно. Мы сидели на солдатском пайке, причем самой отвратной категории. Видно, на полигон всё доставлялось с трудом, поэтому ни о каких разносолах речь не шла. Каши, макароны, горох, от мяса только куски

вареного свиного сала. Волга рядом, а рыбы никакой. И все это «сдобрено» «солидолом» - жутким комбижиром. Даже чай ограничивали одной кружкой – воду ведь привозили в автоцистерне, мутную, соленую. Но и такой мы были рады. Самыми неприятными были щи из консервированной кислой капусты, даже не бочковой, а из трехлитровых банок. Их вполне можно было использовать вместо окислителя в ракетах. Столовая была даже не в палатке – просто в степи стояли столы из отесанных досок. Купить продукты было негде, ближайший военторг находился верстах в 30-ти. Даже курили мы только казенную махорку. Наши фронтовики – Щенин, Волошин, Войтович, Касаткин  лихо крутили самокрутки, даже тот же Науменко, которого прозвали «кум» и который не курил, а мы неумело пытались следовать их примеру. Когда кто-то из ребят заболел и должен был съездить на прием в госпиталь в некий центральный поселок, ему надавали столько просьб привезти папирос и сигарет, что купленное не поместилось бы и в трех мешках.   

    Более всего мы страдали от жажды. Хотелось пить, но выпитая вода тотчас выступала потом и через минуту высыхала солью под палящими лучами. От заглотанной воды раздувалось брюхо, становилось тяжело, одолевала слабость, а жажда только возрастала. От обезвоживания организма болела голова. Я вычитал, что в таком случае нужно потреблять больше соли, и стал класть в щи чуть не ложку ее. Помогло. Головные боли исчезли. Помимо жажды было еще немало внешних мучительных воздействий. Солнце обжигало кожу даже сквозь гимнастерку. Немытое тело зудело от песчаной пыли, лица обветрились, обгорели, опаршивели, покрылись коростой. Самое мучительное было – бритье. Горячей воды нет, в холодной соленой пена от мыла не образуется, кожа вся вос-палена, щетину можно было соскабливать только со слоем эпителия. Тем более, что тогда ни о каких электробритвах никто еще и помыслить не мог, скоблились только опасными или толстыми безопасными лезвиями.      

    Однажды на второй или третий день мы вернулись с обеда, стали разбредаться по палаткам, как вдруг раздался дикий крик. Вопил Костя Крылов – он подошел к своему тюфяку, а на подушке любезно лежали две змеи. Гена Иньков сказал, что это всего лишь ужи, схватил их и вышвырнул прочь. Местные старожилы предупредили, что тут водятся и степные гадюки, они ядовиты, чтоб мы были осторожны.

    Но ведь мы все еще оставались в душе студентами, а потому начали шутить со змеями. Например, с нами проводились занятия. Мы лежали на земле, или сидели, опустив сапоги в небольшой ровик, а преподаватель что-то показывал нам на схемах и плакатах, развешанных на стойках. Вдруг раздались испуганные крики, вопли, все стали вскакивать, отпрыгивать в стороны. Оказывается, кто-то поймал змейку и подпустил ее в толпу слушателей.

    На учебной позиции местные офицеры из расчетов показывали нам змеиные гнезда. Копнут лопаткой, а там, в глубине под землей целый клубок шевелящихся гадов. Или брали змею, поливали ее жидким кислородом. Она моментально стеклянела от сверхнизкой температуры. По ней ударяли молотком и она разлеталась на осколки, а потом каждый оттаявший осколок шевелился и извивался.

    А я придумал анекдот, который потом, через годы, слышал уже как народное полигонное творчество: Один рассказывает другому:    - «Ты знаешь, змея прокусила сапог лейтенанту!» - «Ну, и что же?» - «Дошла до портянки и сдохла».

 

      После обеда мы спали, откинув полог палатки. А потом по распорядку начиналась самоподготовка. Мы уходили на край лагеря, где тянулась ограда из колючей проволоки и был насыпан невысокий земляной валик, обозначавшие границу какой-то территории. Под его прикрытием мы располагались на земле. Кто  спал, кто читал художественный роман, кто просто глядел в желтое, как степь, небо. А многие расписывали пульки. Едва из своей палатки появлялся подполковник Семенов или еще кто из начальства, мы убирали карты и выделенный офицер начинал читать вслух служебное руководство. Потом раздавалось зычное «Товарищи офицеры!» и Волошин докладывал: - «Товарищ подполковник! Вверенный вам курс занимается самоподготовкой. Тема занятий – правила эксплуатации стартовой машины МУ-3М». Начальство выражало свое удовлетворение, давало ЦУ – «ценные указания», потом полчасика толковало с нами, давало ЕБЦУ – «еще более ценные указания» - и удалялось. И мы вновь возвращались к своим занятиям – дремоте, анекдотам и преферансу.   

     В одной из игр крупно везло Щенину. Он блефовал на четырех взятках, а после прикупа успешно играл семерную; у него оказывался ловленный мизер, но мы не могли угадать, что он оставил – черву или пику, и проносили карту. Один из болельщиков, вспомнив примету – «кому везет в карты – не везет в любви», заметил шутя: - «Ну, Игорь, видать, дома твоя жена блядует!». Щенин привстал и бросил ему резко и безапелляционно: - «Прекрати похабничать насчет моей жены! Она тебе не какая-нибудь шалава, а моя жена! Извинись немедленно!». Сказано это было так требовательно, что дальше последовал бы вызов на дуэль. Шутник и сам понял, что зашел далеко со своей оплошностью и начал бормотать извинения, что ничего конкретного не имел в виду, а просто подвернулась пословица. Инцидент заглох, а я с Витей Рыжковым долго восхищались в душе твердостью Игоря в защите им чести и жены, и своего имени. Тем более, мы  вполне подтверждаем справедливость утверждения Щенина, ведь за те 50 лет, что мы знаем теперь Валентину, она и капли повода не дала к иному мнению, будучи верной женой Игорю.

    Раза три в неделю, под вечер, в стороне над нами проплывал самолет и вешал на небе мишени. А потом раздавался грохот, из-за горизонта взмывала вверх огненная звезда. И, колыхаясь, а иногда совершая сложные эволюции, неслась к мишени. Если попадала – раздавался взрыв, вспыхивало дымчатое облачко, потом доносился хлопок и обломки неторопливо падали вниз. Если промах – блестящая точка уходила в даль и там срабатывал самоликвидатор. При всех подобных зрелищах мы в 75 глоток орали: - «Чудо, чудо!», - как кричали молившиеся в «Празднике святого Иоргена». В степи мы иногда находили куски обшивки, обломки крон-штейнов, ланжеронов, днищ баков и прочих железок. Это шли стрельбы зенитными ракетами. И мы не подозревали что для многих из нас это «чудо» станет занятием на всю жизнь.

    Однажды вечером мы, сгрудившись всем курсом у динамика, что висел на столбе возле столовой, слушали выступление Председателя Совета Министров Г.М.Маленкова. В отличие от всех предыдущих речей и докладов впервые прозвучало нечто новое. Это не было просто лозунговое обещание «светлого будущего», не было сухим докладом по директивному планированию, где за миллионами тонн угля, нефти, стали и чугуна становился исчезающее мал человек, являвшийся приложением к потреблению зерновых (не хлеба!), мяса, молока, мебели, одежды. Нет, Маленков впервые поставил во главу угла именно человека, заботу о его повседневных нуждах, о приоритетном развитии тех видов производства, которое обеспечит жизнь и быт советских людей, группу Б. Мы все с восторгом восприняли это выступление, как признак поворота во внутренней политике и экономике к гражданам страны, являющимися живыми людьми, а не винтиками исполинского государственного механизма, который существует сам для себя, как довлеющая самоцель, а не как инструмент обеспечения привольной жизни людей.  

    Не знаю, получилось бы все так, как прогнозировал Георгий Максимилианович, если бы он простоял у государственного руля не два года, а больше, или это опять оказалось бы красивой пропагандистской картиной, или, вернее всего, завязло бы в болоте консервативно-бюрократической партийно-государственной системы. Но в те августовские дни 1953 года мы все поверили, что начинается новая эпоха в жизни народа. А ведь все-таки и сам Маленков треть века являлся профессиональным партийным работником сталинского строя, хотя и окончил в молодости МВТУ им. Баумана по энергетической специальности, а жена его была ректором МЭИ. Он так и оставался правофланговым в шеренге столпов сталинизма, который тогда отождествлялся с социализмом. И вряд ли он мог преодолеть в себе то, чем жил и дышал тридцать лет. Ведь он повинен и в том, что активно проводил в жизнь сталинские репрессии. Между прочим, вспомним, что это по его инициативе при тюрьме «Матросская тишина» был создан специальный блок для высокопоставленных политических заключенных. Он лично разработал структуру и условия функционирования этого сверх-секретного застенка. Он же непосредственно со своими помощниками Сухановым, Никифоровым, Захаровым и Шестаковым Контролировал строительство и подбирал кадры надзирателей и палачей, включая начальника тюрьмы Клейменова. Тюрьма эта не подчинялась ни МВД, ни КГБ. Руководил работой спецтюрьмы председатель Комиссии партийного контроля М.Ф.Шкирятов. Именно здесь сидели после ареста в приемной Маленкова секретарь ЦК ВКП/б/ Кузнецов, Председатель Совмина РСФСР Родионов, Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома Попков, которые после жестоких истязаний были уничтожены. Был арестован помощник Сталина Федосеев, обвиненный в шпионаже. Он написал Сталину письмо о своей невиновности. Сталин поручил Маленкову проверить факты. Через два дня после беседы с Маленковым Федосеев был расстрелян. Увы, эти факты тогда нам и всем были совершенно неведомы. Публикация о них появилась лишь спустя 50 лет. А тогда мы восхищались Максимилиановичем.

     С другой стороны, нашелся же в такой же высшей партийной номенклатуре человек, сумевший, хотя и не до конца, но все же отринуть сущность сталинской античеловечной диктатуры, хотя и сам был ее соучастником – Н.С.Хрущев. После него еще через треть века появился М.С.Горбачев, распахнувший дверь в затхлую горницу застоя, правда, потом и сам убоявшийся ветра перемен. Может, сделай бы тогда Маленков два-три хотя бы маленьких шажка по пути демократизации политической и экономической жизни страны, история отечества пошла бы по иному пути. Может, он бы и смог начать вытаскивать народ из той трясины, куда тот был загнан при Сталине и его приспешниках и доведен до такого рабски-скотского состояния животного, при котором орал похвалы, да и сейчас еще похваляет, эту самую трясину и своих кумиров-палачей. А может, испугавшись, что ветер перемен сметет его первым, убоялся бы Маленков сказанного им, и начал бы еще туже закручивать гайки на этих сталинских винтиках. Кто знает…В истории – повторено сто раз– нет сослагательного наклонения.

    Ведь об отношении к обычному человеку говорит хотя бы терминология тех лет. У нас не было обыкновенных людей, а были «трудящиеся», «советские труженики» или «рабочие и колхозники», были не люди с их женами и детьми, а «народ, народные

массы», даже если и говорилось «люди», то обязательно с добавлением «все советские люди», которые «единодушно» принимали и одобряли, еще «теснее сплачивались», «выполняли свой долг» (когда и кому только успели задолжать, в переносном и в прямом смысле?). Так же, как и сейчас политические крикуны кричат, что главное – это «накормить народ», будто не наоборот – народ их кормит.

    Помню, как в те дни у меня почему-то возник вопрос, с которым я обращался к старшим сверстникам - Щенину, Волошину, Воронкову – почему у нас не публикуются подробные биографии наших новых вождей? О Ленине мы, например, знаем всё, даже мелкие эпизоды из его детских лет (кто же тогда думал, что мы знаем лишь то, что нам хотели рассказать о нашем великом вожде, совершенно умалчивая о всех негативных, а тем более, стоящих на грани преступлений против гуманизма, его действиях, распоряжениях и высказываниях?). Мы знали наизусть биографию Сталина, даже официально изучали ее на политических занятиях – этакую плотную книжку в добротном переплете под бордовую кожу с золотым тиснением – «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография». Немало мы читали о Свердлове, Куйбышеве, Кирове, Орджоникидзе, да и о нынешних лидерах – Вячеславе Скрябине, то бишь Молотове, а уж тем более о первом красном офицере Климент Ефремыче. (Опять же читали то, что нам накладывали в информационные миски, чтобы мы хлебали это пропагандистское варево). Сейчас государственными лидерами стали новые руководители – Маленков, Булганин, тот же Хрущев, что мы знаем о них? Да и про таких «ветеранов», как Каганович, мы знали лишь, что он строил московское метро. О том, что он возглавил уничтожение Храма Христа Спасителя писать не любили, а кто знал это – молчали. А откуда появились такие руководители, как Андреев, Шверник или Шкирятов – вообще никто не слышал.

     Вот у меня и появился вопрос, причем без всяких крамольных мыслей, а чисто по человечески – почему бы не выпустить брошюры, да не только о них, а обо всех нынешних руководителях. Ведь что мы знаем из официальных источников – из сообщений местных газет о секретарях обкомов-райкомов и из энциклопедических словарей о секретарях Политбюро?  Родился, окончил рабфак, работал слесарем, стал парторгом завода, секретарем, депутатом , членом – и все! А где, когда, в какой семье родился, где учился и как, где работал, кто жена, дети, внуки, какие дела прославили его. Ведь когда народу будут известны все жизненные подробности, это еще больше приблизит наших вождей к народу, покажет, что они такие же люди, как мы… Никто толком так и не мог мне тогда ответить на этот вопрос, кто просто отмахивался от меня, дескать, чего пристаешь с дурацкими вопросами, другие сами спрашивали – а зачем тебе это? И лишь спустя 35 лет я понял, отчего мы не знали ничего о семье Маленкова или Якова Свердлова, чей отец был богатым владельцем мастерской, о трех женах Сталина, отчего Н.К. Крупскую называли подругой, соратником, товарищем по партии Ленина, но не просто женой, хотя они были даже повенчаны в церкви села Шушенское. А уж о длительном романе Владимира Ильича с Инессой Арманд нам поведали лишь в конце ХХ-го века. Боги социализма не имеют жен, детей, семьи, это снижает их до уровня простых смертных. Хотя, например, ни Зевса, ни Юпитера, ни даже нашего православного Саваофа не унизило ни наличие жены или детей, равно как и различным королям и царям количество детей и домовитость только прибавляли авторитета. Впрочем, чем было хвастаться тому же Сталину, если он уничтожил почти всех своих родственников – Сванидзе,  Надежду Аллилуеву, сына Якова, зятя Реденса и всех прочих, к тому же еще уничтожил и старых своих друзей и соратников, которые верно и преданно прошли с ним годы революции и войн. Об этом что ли рассказывать? Или о том, каким моральным уродом вождь вырастил своего сына Василия, в общем-то неплохого боевого парня? Или о том, что верным другом Ленина, жившим с ним в ожидании ареста в знаменитом шалаше под Разливом был Зиновьев, которого потом Сталин расстрелял. Или  как Иосиф Виссарионович матюками оскорбил жену своего учителя Крупскую? Зато все подряд вожди кичились тем, что в юности они были пролетариями. И потому Ворошилова не именовали иначе, чем донецкий слесарь. И Хрущев был шахтером. Между прочим, острый анекдот тех времен гласил:  «Нашли, знаете, ту шахту, где работал Хрущев. - И где же? - Между ног у Фурцевой.» Анекдот, конечно, звучит похабно, но из  песни слова не выкинешь! Что поделаешь, если народ так относился к своим правителям, скрывавшим свою личную жизнь. Лишь начиная с Горбачева вместе со своими высокопоставленными мужьями, по примеру Запада, стали появляться на публике «первые леди государства». Но и тут пошли перегибы. Например, говорили, что Михаил Сергеевич управляет государством, а самим Горбачевым управляет Раиса Максимовна. На этот факт народ опять-таки отреагировал острым анекдотом. « Есть Райкин-отец, Райкин-сын, и Райкин муж».

     Всеми средствами прививалось сознание, что главное у человека – не семья, не родня, не друзья, а долг перед Родиной, Партией, Революцией ( Опять мы в должниках! За что? Лишь при Ельцыне опубликовали этот долг в цифрах – по тысяче долларов на каждого мы должны были империалистам). Потому и вознесли на пьедестал Павлика Морозова, потому и восхвалялись стихи Багрицкого про пионерку и ставился при жизни памятник Николаю Островскому, перевоплотившемуся в Павку Корчагина, потому и заставляли жен и детей отрекаться от мужей и отцов, объявленных врагами народа, а под конец царствования паука-людоеда были арестованы и сосланы в ужасные лагеря жены ближайших к вождю  людей государства – Калинина, Ворошилова и Молотова, и уж тем более, такого, как герой-папанинец, Министр морского флота Петр Ширшов. А жену вернейшего пса  Поскребышева просто расстреляли, как и брата Кагановича, и брата Куйбышева. И таких были сотни, тысячи… Стало быть, трудно публиковать домашние биографии-то вождей, а? Но это сейчас я нашел ответ на мой вопрос, а тогда такое и в голову никому не приходило.

     Одновременно можно найти ответ и на вопрос, который задают моему поколению: как же вы подчинялись таким извергам, почему верили им, отчего превозносили до небес? Ответ прост: потому и подчинялись, верили, превозносили, что знали о них только хорошее, а про плохое никто и словечком не намекал. А тех, кто знал про вождей что-то порочащее, давно уже не было вокруг, одни умирали за колючей проволокой, другие давно гнили в безымянных рвах.

     Но перейдем к описанию полигонной жизни. Лагерная практика была рассчитана недели на три, но потом стала затягиваться все более. В конце ее мы должны были посмотреть старт ракеты, а событие это всё откладывалось. Шли дни за днями, минула неделя. Мы начали роптать, но нам объявили, что это приказ маршала артиллерии М.И.Неделина, возглавлявшего тогда все работы по становлению ракетных войск. Мы томились ожиданием, хотелось в отпуск, и пели песню, сочиненную мной на мотив романса «Дождь проливным потоком…»                         

                                                                    Ждать приказал Неделин,                   Быстро летят недели,

                                                                   Чтоб увеличить загар.                          Нас не пускает Кап.Яр…

         Но вот однажды ночью нас подняли по тревоге, посадили в грузовики и повезли на стартовую площадку. Мы приехали туда еще затемно. Нас разместили возле вырытых в земле окопов. Ближе двухсот метров к стартовому столу не пускали из соображений безопасности. В соседних окопах рядом с нами расположились наши товарищи с других курсов. Дали несколько биноклей.

    Из окопов отлично была видна освещенная яркими прожекторами стоящая вертикально ракета с кабель-мачтой и толпящиеся вокруг нее  цистерны-заправщики. Парил кислород, доносились доклады – «спирт идет, течи нет!» Вокруг установленного на стартовом столе изделия, расчерченного на большие черно-белые квадраты, для лучшей видимости в приборы видеонаблюдения, суетились не только стартовые расчеты, но и толклась целая толпа военных и гражданских лиц. Это были заказчики, члены комиссий, конструкторы и заводчане. Нам показали на фигуру плотного широкоплечего человека в сером плаще – это Королев.  

    Готовился пуск новой Р-5. Наступил рассвет. Из-за плоского горизонта брызнуло солнце. Одна за одной стали отъезжать от пускового стола технологические машины. Нам приказали залезть в окопы. Королев со своей свитой укрылся в пусковом бункере. Несколько мгновений тишины. Потом над степью разнеслись троекратные звуки предупреждающей сирены. И вот сработало ЖЗУ – жидкостное зажигательное устройство, блеснула вспышка ярчайшего пламени, дрогнула земля, оглушительный рев заложил уши. Это заработал ЖРД. Отошла кабель-мачта. Ракета вздрогнула, подскочила на метр, секунду-две постояла, опираясь на огненный белый столб, и пошла вверх, все более и более наращивая скорость. Мы завопили «Ур-ра!» и свое «Чудо, чудо!», но никто  не слышал наших криков из-за грохота работы двигателей.

    Через минуту траектория УРС перешла из вертикальной в эллиптическую. Стоявшие рядом с окопами рамы следящих антенн телеметрической системы стали понемногу поворачиваться, отслеживая путь ракеты. Самого изделия уже не было видно, лишь огненный хвост говорил  о его местонахождении. Впрочем, появился, а потом исчез инверсионный след. Через несколько минут двигательная установка  окончила работу, и теперь в небе видна была лишь серебряная точка – это блестел освещенный лучами восходящего солнца корпус ракеты. Хотя мы знали, что ракета уходит от нас, казалось, что она лезет все выше и выше. Но вот исчезла и блестящая точка в бескрайней голубизне неба. Только антенны и автоматические кинотеодолиты поворачивали свои рамы и объективы, отслеживая полет невидимого нам снаряда, который уходил за несколько сотен, а может, уже и тысяч километров от старта…

     Уже после обеда мы грузились в эшелон. Мне не было резона возвращаться в Москву, поэтому с разрешения начальства я сошел на первом же перегоне, доехав до станции Верхний Баскунчак. Свое полевое обмундирование я отдал ребятам, чтобы отвезли в Академию, а сам налегке, с небольшим спортивным чемоданчиком, сошел с поезда. Эшелон прогрохотал дальше, и я остался один среди степи, сплошь заваленной кучами щебня, песка, залитой почти сплошь мазутом.  Отсюда я должен был перебраться на станцию Нижний Баскунчак. Между обоими Баскунчаками, как мне пояснили здешние стрелочники, циркулировали «соляные вертушки», то есть, вагончики-бункера, перевозившие соль. На них я и мог подъехать или надо было дождаться рабочего поезда, который ходил раза два-три в сутки. Но я вызнал, что напрямую тут всего километров шесть и можно дойти пешком, что я и вознамерился сделать. Дорогу тут не потеряешь – иди напрямик через степь, вон на те огни. Так я и двинулся.

      Стояла бархатная южная ночь. Степь отдыхала от дневного иссушающего зноя. На небе крупно сияли яркие созвездия. Сзади скрывались и слабели огни  Верхнего Баскунчака, впереди приближались огни Нижнего. Где-то катились, скрипя и лязгая, соляные вертушки. Я шагал напрямик по степи, расст егнув китель и подставляя грудь хоть и тепловатому, но освежающему ветерку. Об этих местах – Эльтон, Баскунчак – я слышал с малых школьных лет. Их называли, как мощные месторождения и места крупной добычи соли. Но мне вспомнилась другая, недавняя ночь – когда я с товарищами всего лишь этой зимой шагал через донецкую степь, покрытую снегом, до Харцызска. Укатило всего полгода с той поры, а как круто изменилась моя жизнь. Как все же влияют на нее случайные, казалось бы, обстоятельства. Я уже говорил, что не поступи я пять лет назад на Подкурсы при ОПИ,  я сейчас бы  только перешел на 5 курс института. Или пойди я в другой вуз, или… Да мало ли чего бывает в жизни «или»? А может, это и есть судьба? Может, мне на роду было написано – пойти по военной линии?

    Яркие огни раскрылись передо мной. В отдалении блестела громадная белая плоскость; там лязгали экскаваторы, катили вагоны и вагонетки узкоколеек, копошились людские фигурки и даже шествовали гуськом несколько верблюдов. Это и было знаменитое соляное озеро Баскунчак.

    На станции я вскоре сел на проходящий поезд Москва-Астрахань, завалился на полку спать, а когда проснулся – во всю сияло утро и мы подъезжали к Астрахани. На ближайшем полустанке я купил большой арбуз, копченого рыбца, буханку хлеба, могучих помидор и бутылку водки. Отведав от всего понемногу, я и позавтракал.  Оказалось, что поезд на Махач-Калу, на котором мне следовало ехать до Гудермеса, отправляется лишь под вечер. Я купил себе купейный билет и пошел сдавать свой разномастный багаж в камеру хранения – чемоданчик и авоську с початым арбузом и поллитрой. «Ничего, лейтенант, не беспокойся, никуда не денется», - успокоил меня работник камеры и осторожно поставил бутылку, заткнутую газетной пробкой, в уголок и газеткой же прикрыл арбузный разрез, чтобы мухи не налетали.  

    Я же с одним фотоаппаратом отправился по городу. В те годы Астрахань выглядела как многие старинные русские города, ставшие областными центрами. Основная территория ее была занята рублеными частными домами за высокими заборами и крепкими воротами, окруженными зелеными садами. На ночь тут закрывали толстые ставни и спускали собак. У ворот на лавочках сидели толстые бабы и лузгали семечки. Улицы были немощеные, с засохшими глубокими колеями, заросшие травой, которую щипали  козы и гуси. Тут же в грязи барахтались поросята, а у заборов квохтали куры, охраняемые петухами, гордо пушившими свои хвосты. Сюда же задворками выходил громадный православный храм с цветными могучими куполами, выглядевший гигантом среди всего этого сонма частных низкорослых владений.

    Центральная часть города смотрелась уже иначе. Улицы были застроены старыми кирпичными двухэтажными домами, укрывшимися в тени толстенных вязов. Фигурные кирпичные наличники, опоясывающие все здание карнизы, арки над окнами – знакомая архитектура конца прошлого века. Видно, тут когда-то проживало именитое купечество, возившие богатые товары из Баку и Персии. Несколько новых зданий возвышались в самом центре, где и улицы были заасфальтированы и даже троллейбус бегал. Рядом с большим тенистым парком имени, разумеется Кирова, белели стены и башни Астраханского Кремля. Такой Кремль я видел впервые (Казанский по младости лет я не помню, хотя и родился в Казани) – с навесными бойницами-машикулями, зубцами на стене, квадратными башнями под шатровыми крышами, с толстыми деревянными окованными воротами. Интересное ощущение я испытывал, бродя по Астрахани. Все время казалось, будто ты ходишь где-то в низине, как-то вроде ниже уровня Волги, которую я увидел, выйдя на набережную и где, разумеется, вода была намного ниже парапета. Может, это потому, что место тут плоское-плоское и действительно городской берег всего на полметра, метр выше обширнейшей глади реки. А может, и оттого, что здешняя местность расположена на 28 метров ниже уровня мирового океана? Раньше я думал, что в Астрахани море плещется у края города, как, скажем, в Одессе. Но оказалось, что Каспийское море отсюда далеко и нужно плыть до него специально углубленным фарватером верст 20-30 между островов и мелей, составляющих дельту Волги.

    В полдень, когда пошла жара, я выбрался на окраину города, на задворки того же самого собора. У его подножья протекала речушка, шириной метров 15, как оказалось, нето приток, не то протока Волги под названием Кутум. Голые мальчишки барахтались в мутной воде. Я посмотрел, посмотрел – вокруг никого особенно не было, разделся, сложил свою форму – китель, галифе, сапоги, фуражку, майку, там же документы и деньги – под деревянный мост и сам залез в воду. Плавал я там чуть не час, наслаждаясь прохладой тепловатой воды, смывая с себя капъярские пот, пыль и коросту. Потом долго нежился на травке в тени вязов.

    До отхода поезда Астрахань-Махач-Кала оставалось часа три, и я, одевшись, пошел на вокзал. Тут я зашел в ресторанный зал пообедать на дорогу. Спросил у официанта плотный обед с пивом, которое, неожиданно оказалось довольно прохладным в такой зной. Высокий зал гудел, как улей, публика, как всегда в вокзальном ресторане, подобралась пестрая – начиная от шумных компаний с обильным возлиянием, провожавших отъезжающих друзей, и мамаш со многими чадами, которые в рев не хотели глотать манную кашу, и кончая мрачными транзитниками, торопливо хлебавшими борщ и пережевывающими макароны с серыми котлетами. Я выбрал пустой столик, правда, весь заставленный в несколько слоев грязными тарелками. Пока официантка разбирала эти «культурные слои» предыдущих цивилизаций, ко мне подсел, спросив разрешения, солидный мужчина лет сорока, полноватый, с круглым лицом, одетый в приличный серый костюм. Он заказал себе бифштекс и бутылку пива. А когда мы закурили и разговорились, ожидая заказ, он достал офицерское удостоверение личности, раскрыл его и показал мне и звание, и фамилию, и  номер в/ч. Потом последовал монолог.

    Мужчина рассказал, что он полковник такой-то, назвал место службы в Западной Сибири. Сейчас едет из отпуска. По дороге познакомился с одной «бабёшкой» и истратил последние деньги, вот оставшаяся пятерка на обед. Билет-то у него воинский – он показал и его – но ехать-то ему еще трое суток. Не одолжу ли я ему рублей двести. А он по приезде на место вышлет мне долг. Неудобно ему обращаться к коменданту вокзала, придется придумывать какое-нибудь объяснение. Сам понимаешь, лейтенант, служба, да и жена дома…  

    Судя по документам и по его виду, он не лгал. Я дал ему три сотенных. В конце концов, не такие уж крупные были тогда деньги (я получал, как сказано, 1450 рублей, а полковник, наверное, тысячи 4-5 по тем деньгам). На радостях полковник заказал по стопке водки, а я выставил пиво. Мы просидели еще час, куря и болтая. А потом, пожав друг другу руки, разошлись на свои поезда. Конечно, из соображений секретности я не дал ему адрес Академии, а договорились, что он пришлет деньги до востребования.

    Нужно сказать, что я особенно ничем не рисковал, да и впечатление он производил порядочного человека. Хотя. когда я рассказал ребятам, они обозвали меня лопоухим дураком, которого обвел вокруг пальца вокзальный мошенник. Но месяца через два я действительно получил перевод. На талончике полковник благодарил меня горячо, что я выручил его в трудную минуту.  

    Железная дорога Астрахань-Гудермес, огибающая северо-западный угол Каспийского моря, была проложена через пустынную безжизненную степь в годы войны, когда немцы отрезали Закавказье, в первую очередь Баку, Армению, Грузию, да и Иран тоже, захватив весь Северный Кавказ. Она стала единственной веткой, связавшей эти важнейшие стратегические регионы с остальной страной. Позже я прочитал, что еще перед войной заключенные стали прокладывать таежную железнодорожную трассу, по которой потом пошел БАМ. Началась война, проблема использования БАМа стала нереально-отдаленной, а металла в стране катастрофически не хватало. Сибирская магистраль была демонтирована и из ее рельсов и мостов была проложена дорога Астрахань-Гудермес. Дорога была сшита на живую нитку, шпалы лежали прямо на земле, вернее, на песке. За 8 послевоенных лет дорога вряд ли была существенно улучшена. Поезд шел с малой скоростью, чтобы не развалить это шаткое сооружение. Да и сами вагоны были старинные, еще чеховских времен. Окна в них открывались не вниз, а внутрь вагона, как в доме.  На стенках привинчены еще сохранившиеся бронзовые бляшки с номерами мест или надписями  «туалетъ для дамъ» или «кондуторъ». На витых кронштейнах торчали подставки для свечных фонарей, хотя под потолком и болтались голые, без абажуров, электролампочки. Вагончики были маленькие, на полдюжины купе каждый. Народу набралось немного – какие-то азербайджанцы с большими полосатыми мешками, да в соседнем купе молодая пара с хнычущим ребенком. Я сперва был один. Потом в купе вошли двое младших лейтенантов. Спросив у меня, как у старшего по званию, разрешения, они заняли две полки напротив. Фигуры были очень колоритные – оба одинаковые крепыши в выгоревших кителях, перепоясанные ремнями с портупеями и кобурами, откуда виднелись ручки револьверов, лица кирпично-красные, с дубленой кожей. Вещей у них почти не было, - два маленьких чемоданчика. В вагоне была жара несусветная, несмотря на сквозняк, бивший сквозь раскрытые окна, впрочем, несший знойный воздух со степи. Оба опять спросили разрешения и закурили какие-то дешевые папиросы. Я сидел без кителя, в тенниске, и без сапог, и то мне было жарко. (Мой китель с двумя звездочками на погонах висел на крючке, так они и определили мое старшинство по званию). Они же продолжали восседать напротив, застегнутые на все пуговицы и крючки воротников кителей, даже ремней не сняли. Иногда вполголоса обменивались негромкими фразами.

    Я завел обычный разговор – едут ли они до конца, оказалось, что да. Я сказал, что выхожу в Гудермесе. Откуда, куда и зачем они следуют, я и не стал спрашивать, ибо по их неприступному виду понял, что на служебные темы их уста останутся непроницаемыми. Потому пытался вовлечь их  в беседу, указывая в окно на тянувшуюся мимо горелую степь и блестевшее на горизонте море, но они отвечали односложно, хотя пару фраз сказали насчет тушканчиков и здешнего сухого  климата.     

    Подошло время перекусить. Они достали сверток с нехитрой снедью – копченой колбасой, помидорами, луковицами, хлебом. Один принес от проводника три чайных стакана. Появилась поллитровка, младшие лейтенанты налили стаканы и предложили и мне. Я достал копченую рыбу, хлеб, консервы, половину арбуза и свою початую бутылку. Они выпили по полному стакану, крякнули и начали степенно закусывать. Я отпил немного, отставил стакан. – «А вы чего не пьете, товарищ лейтенант?» Я ответил, что не могу много в такую жару, и налил им из своей бутылки. Они поблагодарили, осушили стаканы и опять принялись за еду. Закончив одну поллитровку, достали вторую и также деловито прикончили ее, угощая меня. Я лишь пригубливал из вежливости . Лица их и вовсе стали кирпичного оттенка, но разумения они совершенно не теряли, вели себя степенно, переговаривались вполголоса, будто пили чай, а не водку – две своих бутылки и половину моей.  Закурили. Я предложил им скинуть кители, но они позволили только расстегнуть крючки на воротниках и так и сидели, одетые по форме. Доели мы арбуз, потом на полустанке купили еще.

    За ужином они прикончили еще бутылку и улеглись спать, только тогда раздевшись до трусов и маек. Кобуры с оружием положили под подушки. Спали они крепко, и мне казалось, что их из пушки не разбудишь. Однако, когда я посреди ночи потихоньку встал в туалет, один из них повернулся в мою сторону и открыл глаза. Услышал, значит.

   Утром они умылись, аккуратно побрились, начистили сапоги и опять облачились в полную форму, даже перепоясались ремнями. Мы прибыли в Гудермес, они откозыряли. Я пожелал им счастливого пути, пожал им руки, шершавые, как рашпили, и  покинул купе. Не знаю, уж кто они были, эти ретивые служаки, но мне они запомнились надолго.

    Между прочим, когда после окончания учебы я попал на формируемую зенитно-ракетную базу, там комплектовали офицерские кадры. И, в частности, прислали на должности командиров взводов десяток младших лейтенантов с Дальнего Востока. Помню фамилии некоторых из них – Вилимивский, Скоркин, Архипов, Трушкин. Так вот они мне напомнили этих моих попутчиков – такие же суровые служаки, которые ни на иоту не отступали от уставов и службу свою несли абсолютно исправно. И лица у них были такие же, и манера держаться тоже. Большинство из них особой карьеры не составили. Впрочем, Вилимивский, которого я встретил на похо-ронах Волошина, стал майором, начальником штаба батальона охраны. А Володя Архипов, бывший и у меня командиром взвода, прослужил почти 30 лет, до возраста пятьдесят, дослужился до чина   старшего лейтенанта, хотя таковых увольняли вообще на 10 лет раньше. Вообще-то он был парень старательный, требовательный, всю службу знал наизусть, умело воспитывал своих солдат. Но особым интеллектом не обладал. Когда его отправляли на пенсию,  на базе случился какой-то крупный военачальник. Узнав, что Архипов отлично служил командиром взвода, он приказал при увольнении присвоить ему звание капитан. Володя был несказанно рад такому обороту.

 

                                                      IV. ОТПУСК   

    В Гудермесе, в 30 км от Грозного, поезд сворачивал на восток, на Махач-Калу. Поэтому здесь меня ждал, как было договорено, с машиной папа. Я выскочил из вагона, мы поздоровались, а папа с удивлением оглядел меня: - «А где же твои вещи?». Я показал на спортивный чемоданчик. – «Это всё? Ну и ну, господин лейтенант!». Отец привык, что все наше семейство, в том числе и он с мамой, ездили всегда с кучей багажа.   

    Мой бравый офицерский вид понравился отцу. Я уже упоминал, что он еще с моих школьных лет хотел, чтобы я пошел, если не по кгб-ской линии, то по военной. А тут такая многообещающая карьера – в 22 года сын уже почти заканчивает Академию! Дома мама и сестра Лина с любопытством рассматривали меня в военной форме, в которой видели впервые. А вокруг меня прыгал, норовя лизнуть в лицо, и радостно лаял наш огромный пес-овчарка Грей, который жил у родителей уже шесть лет. Он ведь помнил меня еще с Одессы, когда я, школьник, запрягал его в велосипед и он катал меня по Французскому бульвару километра два-три. Кстати, там однажды меня остановили два «товарища в штатском». Оказывается, навстречу по бульвару шел прогуливавшийся Маршал Жуков Г.К. с женой и адъютантом. Он тогда был сослан Сталиным в опалу – Командующим войсками Одесского ВО. А в последующие годы Грей весьма рад был мне, когда я приезжал на каникулы в Ворошиловград.

    Я предавался отдыху и домашнему уюту, меня закармливали вкусными блюдами, днем я валялся на диване в дальней комнате, спасаясь от 40-градусной жары. Впрочем, как-то в один из следующих приездов в Грозный я застал дневную жару в 46 градусов! Это бывало, когда с севера, из хасав-юртовских степей, называемых «чер-ными», дул самум или хамсин. При этом все окна в квартире закрывали плотными шторами, на пол укладывали матрас и лежали там весь день почти голые. И старались воздерживаться от питья, преодолевая жажду, ибо от воды только раздувался организм.

     История тесных отношений России с Чечней начинается с начала XVI века, когда еще отец Ивана Грозного великий князь Московский Василий III-й начал отправлять военные отряды на Северный Кавказ. К сожалению, если с большинством кавказских народов начали устанавливаться добрососедские отношения, то с чеченцами такого не получилось. Почему? Историки затрудняются ответить на этот вопрос. Основную причину видят в том. что все другие народы и племена – грузины, осетины, аварцы, кабардинцы и др. имели княжеский строй и князья отдавались под крыло Руси, ища защиты от турок, персов и др. угнетателей, а также и от собственного угнетаемого народа. К тому же эти народы вели продуктивное сельское хозяйство – скотоводство, земледелие, ремесленничество и торговлю. Чеченцы же не имели своих верховных правителей. Весь народ делился на тейпы, некие племенные этносы, которых насчитывалось почти полсотни. Каждый тейп управлялся инзнутри старейшинами. Из-за скудости горных угодий никакого хозяйства там вести было нельзя. Горцы промышляли набегами, грабежами, продажей пленных. Посему у них не было особого желания идти в подчинение «белому царю». Войны с ними шли и при Иване Грозном, и при Годунове, и при Романовых. А в конце XVIII до середины

XIX веков длилась Кавказская война. Она так красочно описана в русской истории и литературе. Вспомним «Казачью песню» того же Лермонтова: «Не спи, казак! Во тьме ночной чеченец ходит за рекой!» или другое: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал!» И прямо-таки документальный отчет о взаимоотношениях терских казаков и чеченцев в повести Л.Толстого «Казаки». Вместе с тем, даже царская власть понимала, что одним мечом и огнем мира тут не построишь. Вспомним, с каким уважением отнесся тот же Александр II-й к плененному имаму Шамилю (правда, это дагестанец) и его семейству.

      Казалось бы, что после того, как Октябрьская революция «открыла всем народам России путь к счастью», Советская власть должна была бы заботливо взращивать робкие цветы чечено-русских дружественных отношений. Так всё наоборот!                                                                                                                                                                                                                                           

 

    Город Грозный был основан в 1818 году командиром Кавказского корпуса знаменитым полководцем А.П.Ермоловым, как крепость Грозная в излучине бурной реки Сунжа, впадающей в Терек. Как важнейшее звено Сунженской укрепленной линии  крепость закрывала горцам выход с гор на равнину через Ханкальское ущелье. На берегу реки Сунжи до этих лет сохранялся домик, где была резиденция Ермолова. В 1826 г. здесь за связь с декабристами был арестован Грибоедов. В 30-е годы здесь сражались с горцами А.Полежаев, И.Бестужев, И.Пущин и поэт М.Лермонтов, а в 1851-54 гг. Лев Толстой. В годы революции и гражданской войны 1917-20 гг. пролетариат Грозного сражался против бандитов Бичерахова, белогвардейцев Деникина, белоказаков и иност-ранных интервентов, за что в 1924 г. город был награжден орденом Красного Знамени. Вместе с тем, следует вспомнить, что в 1920 г. дивизии Красной Армии под командованием С.Кирова и С.Орджоникидзе огнем и мечом прошли по всему северному Кавказу, включая и здешние места, уничтожая казачьи станицы, горские аулы и подвергая репрессиям население городов. А в 1930 г. чеченцы подняли мятеж, направленный против насильственной коллективизации. Восстание было с трудом подавлено войсками РККА.   

      В 1893 году в районе Грозного была пробурена первая скважина, давшая нефть. В этом же году была проложена железная дорога на Баку. Уже через два года здешние нефтяные промыслы получили мировую известность. В 1914 г. здесь добывалось уже 1,6 млн тонн нефти. Тогда же был сооружен нефтепровод Грозный – Порт-Петровск (ныне Махач-Кала). В 1922 году была образована Чечено-Ингушская автономная область, а в 1936 г. – ЧИ АССР. За годы советской власти в городе и области во много раз возросла нефтедобыча, были построены многочисленные заводы нефтеперегонные и машиностроения, химические, фабрики пищевой и легкой промышленности  и др., протянут нефтепровод до Туапсе.  В городе открыты многие культурные и образовательные учреждения, построены целые жилые озелененные районы, сооружены водопровод и канализация. Население города в 1939 г. достигло 172 тысяч жителей, а в 1959 г. уже 250 тысяч.

    Война нанесла сильнейший ущерб городу. Немцы, рвавшиеся к нефти Баку, захватившие нефтяной район Моздока, пытались ворваться в Грозный и усиленно бомбили его. В январе 1943 г. 17 армия и 1 танковая армия фашистов дошли до  станицы Ищерской, что в 75 км от Грозного. И здесь враг был остановлен.  Говорят, что наши воины подожгли многочисленные нефтехранилища и открытые нефтебассейны, непреодолимый огонь и не позволил танкам прорваться дальше. Затем под напором наших войск враг покатился назад. Немалую роль в этом сыграл разгром гитлеровцев под Сталинградом. Пожарные многие месяцы тушили горящие нефтяные промыслы. В честь их героизма, в память погибших, в тех местах установлен единственный в стране Памятник неизве-стному пожарному.

  В 1893 г. в районе Грозного была пробурена первая скважина, давшая нефть. В этом же году была проложена железная дорога на Баку. Уже через два года здешние  нефтяные промыслы получили мировую известность. В 1914 г. здесь добывалось уже 1,6 млн тонн нефти. Тогда же был сооружен нефтепровод Грозный – Порт-Петровск  (ныне Махач-Кала). В 1922 году была образована Чечено-Ингушская автономная область, а в 1936 г. – ЧИ АССР. За годы советской власти в городе и области во много раз возросла нефтедобыча, были построены многочисленные заводы нефтеперегонные и машиностроения, химические, фабрики пищевой и легкой промышленности  и др., протянут нефтепровод до Туапсе.  В городе открыты многие культурные и образовательные учреждения, построены целые жилые озелененные районы, сооружены водопровод и канализация. Население города в 1939 г. достигло 172 тысяч жителей, а в 1959 г. уже 250 тысяч.

    Война нанесла сильнейший ущерб городу. Немцы, рвавшиеся к нефти Баку, захватившие нефтяной район Моздока, пытались ворваться в Грозный и усиленно бомбили его. В январе 1943 г. 17 армия и 1 танковая армия фашистов дошли до  станицы Ищерской, что в 75 км от Грозного. И здесь враг был остановлен.  Говорят, что наши воины подожгли многочисленные нефтехранилища и открытые нефтебассейны, непреодолимый огонь и не позволил танкам прорваться дальше. Затем под напором наших войск враг покатился назад. Немалую роль в этом сыграл разгром гитлеровцев под Сталинградом. Пожарные многие месяцы тушили горящие нефтяные промыслы. В честь их героизма, в память погибших, в тех местах установлен единственный в стране Памятник неизве-стному пожарному.

     Вообще-то в Грозный я приезжал уже не впервые, бывая тут на каникулах. Сначала папа, получив сюда назначение, взял меня с собой на две недели. Мы жили вместе в гостинице. Ведь из-за постоянных переназначений он жил фактически отдельно от семьи. Получит новую службу, уезжает в новый город, семья же год остается на старом месте в ожидании квартиры. Наконец, выделят квартиру, мы переезжаем туда и через полгода отец получает новое назначение. Так что мое кратковременное пребывание скрашивало ему отрыв от семьи.    

 

     В послевоенное время Грозный продолжал отстраиваться, получая большие доходы от расширяющейся добычи нефти. Появились широкие проспекты с бульварами из четырех рядов деревьев посредине, было построено немало красивых жилых зданий, а также такие, как Драматический театр, Университет, Дворец Нефтяников, кинотеатры, магазины, административные здания. На центральной площади выросла громада обкома с традиционной бронзовой статуей Ленина перед ним. Набережную Сунжи одели в гранит и асфальт, установили фонари, через реку перекинули новые мосты, благоустроили парки и стадион. Кстати, немалую роль в создании последнего, как и команды «Терек», сыграл мой отец, о чем я упоминал.  Солидное строительство велось и в промышленных и нефтяных районах города, таких, как Старые промысла, Сталинский район, Октябрьский район, Ханкала, Катаяма, Черноречье, Ташкала, Алды и другие. По городу курсировали трамваи, троллейбусы, автобусы. Функционировало несколько вузов. Работали кафе и рестораны. Вблизи города открылось военное училище, готовившее летчиков-истребителей. Словом, Грозный превратился в богатый светлый красивый город юга, сплошь украшенный зеленью. Между прочим, купаться в Сунже было нельзя – река бурная, хотя и мелкая, мутная, а главное, по ней постоянно плыли хлопья мазута, от нее исходил запах сырой нефти. (Отец  говорил, что ее называли  – «антинародная река Сунжа»). Поэтому в городе в каждом районе были построены «треки» - большие, размером с футбольное поле, асфальтированные чаши, заполняемы проточной водой. В этих бассейнах и купались детвора и взрослые. Родители и сестра моя жили в большом доме постройки 40-х годов на улице им. 11 августа, или Августовской. Что это была за дата, никто не знал, что-то из времен здешних побед пролетариата времен гражданской войны.

    Еще в 1942 г. Берия, которому Сталин поручил, как члену Политбюро ВКП/б/ курировать оборону  Кавказа, начал изымать из воинских частей «не заслуживающих доверия» чеченцев, ингушей, кабардинцев, дагестанцев. А 23 февраля 1944 г., когда фашисты были изгнаны с пределов Кавказа, по решению Сталина войска МВД в одночасье выселили весь чеченский народ с его земель, занимаемых веками по южному побережью Терека и горам вокруг рек Аргун и Шаро-Аргун. Всего было выселено 644 779 чечен и ингушей под предлогом, что эти народы якобы стали приспешниками фашистских оккупантов, предателями советской власти. Но ведь именно в эти дни 80 тысяч чеченцев храбро и достойно воевали на фронтах, только звания Героя Советского Союза были удостоены 36 чеченских воинов, не говоря уже о тысячах орденоносцев. Сотни тысяч чечен и ингушей трудились на нефтяных промыслах, выращивали пшеницу и кукурузу, пасли многочисленные отары овец, всемерно помогая фронту. 11 тысяч ингушей ушли на фронт. Немного? Но это был каждый седьмой ингуш этого маленького но гордого и храброго народа. Были, конечно, и предатели и националисты, пришедшие на службу к фашистам. Даже было какое-то воинское подразделение из числа кавказцев, воевавшее на стороне немцев. Но ведь подобное было и среди русских, украинцев, белорусов, татар и пр. Даже была целая власовская армия. Что ж, многие из этих изменников получили по заслугам. Я сам видел, как в 1945 г. в Николаеве по приговору суда публично вешали эсесовцев и гестаповцев, а также двоих предателей-полицаев. Ну, так и что, выселять и эти народы?

    Сталин лично утвердил планы репрессирования целых народов, разработанные Берия, Серовым, Кобуловым, Момуловым, Цанавой и другими палачами. В 24 часа все население согнали в вагоны и повезли в Казахстан и Сибирь. От голода, холода, болезней  в пути и на новых неустроенных местах погибло более половины репрессированных. Впоследствии таким же образом выселялись и другие народы Северного Кавказа, Калмыкии, Крыма. Жора Сыров рассказывал, как недалеко от их села в Семипалатинской области в голую снежную степь выселили несколько тысяч кавказцев, запретив местному населению общаться с ними и помогать им. К весне от переселенцев осталась лишь пара сотен… Между прочим, эта людоедская акция была проведена согласно «закону». Указ Президиума Верховного Совета СССР был подписан «всенародным старостой, дедушкой» Калининым. Было и Постановление Совнаркома СССР. В 1946 г. Сессия Верховного Совета СССР утвердила этот закон. То есть, уничтожение нескольких миллионов жителей Советского Союза  было проведено в строгом соответствии со Сталинской Конституцией, «самой демократичной в мире».

                                                                                  И были целые народы

                                                                                  На гибель согнаны, как скот, -     

                                                                                  Во имя счастья и свободы,

                                                                                  Огнем очищенных пустот…

      писала в стихотворении «Неуязвимость» Юнна Мориц.

      Так что же вы хотите, если    советская политика только усугубила 500 лет вражды! Не нашло путей к миру и Российское руководство!

      На освободившиеся землях, в селах и аулах были поселены русские, украинцы, белоруссы с территорий, разоренных фашистскими оккупантами.  Высокими темпами развивалась нефтяная и машиностроительная промышленность. Богатели зерновые и животноводческие колхозы. Бурно росли старинные казачьи станицы по Тереку – Шелковская (ее описал Лев Толстой в повести «Казаки»), Гребенская, Надтеречная, Наурская, Горячеисточненская. Ширилось виноградарство и виноделие. Кизлярский винзавод выпускал отличные коньяки на уровне знаменитых французских и армянских. В Грозном его продавали не только в обычных бутылках или трехлитровых банках, но и в разлив по половинной цене.

     Но оставшиеся в горах несколько сотен чеченцев, отстаивая права своего народа, взялись за оружие. Их называли «бандитами», «наемниками английских империалистов», после того, как они побывали в «фашистских приспешниках». Они убивали советских активистов, вырезали семьи председателей колхозов и сельсоветов, убили нескольких секретарей райкомов, сжигали фермы, уничтожали скот, терроризировали население. Против них на всем Кавказе выступило несколько дивизий МВД. К 1953 г. неравная борьба была практически завершена. В области осталось всего трое бандитов – крупный лидер Ахмет Керим, его брат и их земляк. За их головы была обещана награда в 20 тысяч рублей. Но они скрывались в густых лесах и непроходимых горах. К слову, в после-военные годы длительную вооруженную борьбу вели на своих землях украинские националисты и прибалтийские «лесные братья».

     Однажды отец, приехав с работы, сообщил, что Ахмет-Керим убит. Его застрелил сержант МВД, снайпер, всадив ему в голову пулю с расстояния в 800 метров. Потом стало известно, что помимо денежной награды стрелок получил Орден Красного Знамени. Отец собрался ехать в горное село райцентр Советское (или Шатойя, как его называли при чеченцах). Взял он и меня с собой. Наутро мы выехали на двух «газиках». Вместе с отцом ехали еще какие-то начальники и двое автоматчиков.

 

    Сразу же за Грозным дорога потянулась по степи или по «плоскости», как ее тут называли. Желтела трава, клубами поднималась пыль. Впереди маячили горы двух планов – ближнего – круглобокие, синевато-зеленые от покрывавших их лесов, и дальнего – настоящие скалистые, зубчатые – Главный Кавказский хребет. В ясную погоду виден был и Казбек со своей вечно-белой шапкой. До ближних гор мы добрались километров через двадцать. Они имели абсолютную высоту 900-1000 м, минус высота плоскости в 300-400 метров. Дорога приблизилась к берегу реки Аргун и так и пошла вдоль его каменистого русла, извиваясь по ущелью, пробитому за тысячелетия этим бурным потоком. Дорога лепилась по карнизам – с одной стороны высокие скалы, с другой – головокружительный провал пропасти, где ворочает камни пенистый Аргун. Двум машинам здесь не разъехаться, сбрось глыбу – и не проедет и одна… И с другого берега ущелья стреляй, как в тире – дистанция всего 100 метров. А чтобы туда добраться отсюда – надо потратить в обход шесть часов. Вот и лови этих бандитов.

    Село Шатойя разместилось на небольшом плоскогорье на краю обрыва к реке. Со всех сторон громоздятся горы – с севера те самые, круглые и лесистые, с юга острые скалы, кое-где вдали покрытые голубым льдом, с господствующей вершиной Тобулос-Мта, высотой 4,5 км и ее спутницей Диклос-Мта, 4,3 км. От села в горы идет дорога к границам Грузии. И недалеко, за ущельями рек Шаро-Аргун и Хулху-лау, находится аул Ведено, один из оплотов горцев в борьбе с российской армией в 1850-е годы. А еще на 100 км восточнее, на территории Дагестана, расположен аул Гуниб, где в сентябре 1859 г. войсками генерала князя А.И.Барятинского была поставлена точка в длившейся почти полвека российско-кавказской войне. Идейный и военный руководитель горцев имам Шамиль был взят в плен со всей семьей и с уважением отправлен в Петербург к царю Александру II-му. До 1870 г. он жил с почетом в Калуге. Сын его после военного училища стал офицером царской свиты. А Шамиля отпустили в хадж в Мекку, дойдя до Медины он скончался в 1871 г.

    Дома в Шатойе маленькие, одноэтажные, более похожие на мазанки; дворы окружены заборами, сложенными из плоских камней. В старой части села стоят собранные из таких же камней сакли. По склону сбегает к реке небольшое поле с желтеющей кукурузой. По земляным каменистым улицам бродят куры и козы. Женщин в селе не видню, кроме русских и украинок. Местные – из числа ингушей и талышей – сидят по домам и на глаза чужим не показываются.

     Кстати, папа рассказывал, как однажды он был в командировке в аналогичном райцентре и вечером  вместе с начальником райотдела был в гостях у секретаря райкома.  Семья была дагестанская. Стол ломился от угощений, хозяйка хлопотала, подавая одно за одним кушанья. – «Да присядьте с нами, отдохните, рюмочку пропустите» - приглашали ее гости. Но та отнекивалась, убегая из комнаты на кухню, некогда, мол. Потом коллега, русский по национальности, сказал отцу: - «Вы заметили,  Сергей Васильевич, что хозяйка даже на секунду не присела за стол? Это потому, что традиция запрещает женщинам сидеть вместе с мужчинами». – «Но ведь это же семья секретаря райкома партии! - удивился отец. – Разве могут быть тут предрассудки?».  – «Дедовские обычаи у горцев сильнее партийных установок», - объяснил -начальник райотдела.

     Чему удивляться, в том же Грозном или в Абхазии и Средней Азии я сам видал женщин-мусульманок с лицами, полностью укутанными в черные платки – одни уголья глаз сверкают. Или на дорогах можно встретить пару – муж едет впереди на ишаке, а сзади, сгибаясь под тяжестью узлов, плетется женщина – супруги едут на базар. Точь в точь, как в анекдоте про Ходжу Насреддина. Едет Ходжа на осле, а сзади ковыляет и стонет женщина с тяжелым мешком на плечах. Прохожий спрашивает, куда это отправился Ходжа. Насреддин отвечает: - «Да вот, жена тяжко заболела, совсем плохо стало женщине. Вот и везу ее в больницу».

    Однако, вернемся в Шатойю.

    На широкой площади, куда выходят дом сельсовета, рядом с чайной и сельпо сидят на корточках горцы – в мохнатых бараньих шапках, в каких-то зипунах, несмотря на жару. Большей частью молчат или изредка обмениваются гортанными репликами. Или держат в руках прутик и неторопливо обтесывают его длинным кинжалом. Кинжал на поясе у каждого мужчины, начиная с 15-летнего возраста. Это тоже дедовская традиция.

    С другой стороны площади каменным забором выше роста человека огорожен целый квартал. В его квадрате расположены все руководящие районные учреждения, сходящиеся друг с другом дворами – райком КПСС, райисполком, райотдел КГБ и райотдел МВД. Оплот объединенных сил, даже на случай защиты от нападения. Ворота во двор милиции открыты. Во дворе лежит труп убитого Ахмет Керима, толпятся вооруженные сотрудники и бойцы, начальство. Здесь все время появляются группки селян. Это представители жителей района, которых пригнали и привезли из всех поселков и аулов. Среди них много стариков – самых авторитетных на Кавказе людей. Пусть посмотрят и убедятся, что Ахмет Керим убит, и расскажут всем остальным. Кончилось время его террора. Советская власть освободила колхозников от бандитской нечисти, жизнь стала безопасной. Кстати, брат убитого сдался в тот же день, а третий чеченец сгинул бесследно.

    Подошел и я поближе. Горец как горец, черный, заросший, длинноносый, лицо синее, сбоку у виска рана от пули. Одет в какой-то чапан и сапоги. А мимо идут и идут одиночками, парами, группами горские жители. Постоят, посмотрят, помолчат и уходят. Не говорят ни слова – боятся, с одной стороны, властей, с другой – бандитов. Лишь молча пошевелят губами, видно, молятся про себя Аллаху.  С тех пор больше организованных бандформирований на территории Грозненской области не было. Но спокойствие длилось недолго.  

    В 1956 году репрессированные народы были реабилитированы, однако централизованное возвращение их в родные места организовано не было. И начали приезжать самостоятельно одиночки и целые семьи. В городе и области все больше стало появляться худых, заросших черными волосами, в густых бараньих папахах, людей в бешметах. Но что застали они в своих пенатах? Разоренные аулы и разрушенные сакли. На их месте чужие, пришлые люди построили свои дома, а в саклях устроили коровники и хлевы, поля распахали, даже кладбища предков оказались осквернены. В городских квартирах поселены чужие. На кого обратить свое горе и гнев? И вновь начались кровавые кошмары. Озлобленные чеченцы и ингуши убивали русских и украинцев, поселившихся на месте их аулов, иногда вырезали целые семьи. Поджигали дома, скотные дворы, амбары с зерном.

     Проблему никто так и не решил в течение следующей трети века. То же самое творилось в Крыму с татарами, на Северном Кавказе с другими народностями, несколько менее криминально в Поволжье с немцами.

    9 января 1957 г. Председатель Президиума Верховного Совета СССР К.Е.Ворошилов подписал Указ «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР». И поток чеченцев хлынул на родину. Только за 1957 год сюда приехало более 200 тысяч человек. Но никто же к такому не подготовился. Возникли непреодолимые проблемы с жильем и трудоустройством. Резко увеличилось число преступлений. Так только в Грозном произошло 22 убийства на национальной почве и 285 человек было осуждено. На следующий год количество убийств и тяжких преступлений выросло вдвое. Националистически-религиозные настроения подогревали приехавшие шейхи, муллы и тейповые авторитеты. Драки, избиения, насилия, поджоги, применение холодного и огнестрельного оружия стали обыденным явлением. Напуганное население уезжало из республики.Только в 1957 г. выехало 113 тысяч русских, украинцев, осетин, аварцев и  др. .

     23 сентября 1958 г. чеченцы во главе  с Лулу Мальсаговым убили рабочего химзавода Евгения Степашина и тяжело ранили в живот Владимира Коротчева. Похороны убитого вылились в многотысячную рабочую демонстрацию, явившуюся к обкому партии и требовавшую появления руководителей обкома и горкома. Однако, партократы пренебрегли требованием народа. Митингующие ворвались в здание обкома и силой вытолкали на площадь Председателя Совета Министров ЧИ АССР Гайербекова, секретарей обкома и горкома Черкевича, Сайко, Шепелева. На митинге царили лозунги «Вон чеченцев из Грозного!», «Пусть к нам приедет Хрущев, мы с ним поговорим!»  Лишь поздней ночью милиция и прибывшие солдаты разогнали митингующих.  

    На следующий день на площади собралось более 10 тысяч митингующих, требующих выслать чечен из Грозного. Бунтуюшие ворвались в здания обкома, горкома и МВД, сломали двери, выбили стекла окон. Из-за отказа выступить вместе с народом были избиты несколько секретарей партийных комитетов. Начальнику военного авиационного училища генерал-майору Степанову грозили расправой, если он не поддержит требования рабочих. В толпе распространялись листовки. Восставшие дозвонились со своими требованиями в Москву и велели передать их Хрущеву. Были задержаны поезда, следующие через Грозный. Присланных солдат народ забросал камнями. Но все же около полуночи войска рассеяли бунтующих, а милиция произвела аресты.  

    В течение следующих двух месяцев суды приговорили 91 человека, «зачинщиков» от года до 10 лет заключения. Партийные и советские органы так и не вникли в требования бунтовавших. Таким образом, решение национальных проблем в Чечне было заморожено, что спустя десятилетия обернулось кровавой драмой.

    Не могу сказать, как обернулись бы эти события для служебной деятельности моего отца, но за несколько месяцев до этих событий он был уволен из органов безопасности по состоянию здоровья – у него произошло два инсульта – и он находился на лечении в госпитале. А спустя еще полтора года он скончался в московском госпитале и похоронен мной на одном из московских кладбищ. А вот мама умерла за три месяца до кончины отца, в апреле 1960 г. Еще в Николаеве она заболела инфекционной желтухой и в течение 15 лет ее здоровье становилось все хуже и хуже. Похоронили маму в Грозном. В 90-е годы кладбище было разрушено со всем городом. О могиле матери и воспоминаний не осталось. В 2004 г. наша дочь заменила памятники на московском кладбище (здесь помимо моего отца похоронены и родители жены). И на памятнике папы я велел высечь не только его имя, но и имя матери. Хотя здесь нет даже горстки грозненской земли, но хоть будет место, где можно поклониться маминой памяти.  

    Мудрено  ли, что в 1992 году Чечня объявила о своем выходе из Российского государства? А когда федеральные власти вновь применили принцип «тащить и не пущать», началась гражданская война. И в Чечне ее возглавили советский генерал, советский полковник, комсомольский секретарь. Не является ли это ответом на сталинские репрессии и на бездарную национальную политику последующих правителей? Так же, как война армян и азербайджанцев в Нагорном Карабахе, кровавые распри в Таджикистане, отпор «русскоязычным» в Литве, Латвии, Эстонии и Молдове, негативное отношение к русским в Грузии и на Украине, поползновения Татарстана   на полную независимость, и хотя более цивилизованный, но масштабно гигантский протест немцев Поволжья, сотнями тысяч уезжающих в Германию, и евреев, покидающих страну, где они были изгоями, и надеющихся обрести счастье на «исторической родине». А тех, кто выступал против войны с чеченцами, например, генерала Лебедя или депутата С.А.Ковалева объявляли «изменниками родины». Какой только родины, какого отечества? О котором поется в гимне «Славься, Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот!» ?   

    А уж мы и в самом деле верили, уж что что – а дружбу-то народов социалистического государства партия все же создала – прочную и вечную… К сожалению, как зачастую бывает, преступную политику организуют одни, а отвечать за нее приходится другим. Чем виноват абхазский крестьянин перед грузинским, или скотовод Карабаха перед нефтяником Сурахана, или русский слесарь перед монтажницей с «ВЭФа»?

    И что же мы получили в итоге в Чечне? Продолжение исторической многовековой вражды и ненависти еще на сто лет, гибель десятков тысяч чеченского населения и столько же русского, гибель нескольких тысяч наших солдат и чеченских боевиков, появление десятков тысяч инвалидов и сотен тысяч беженцев, международные осложнения и  вырастание молодого агрессивного чеченского поколения  в течение десяти лет войны, которое впитало в себя понятия кровной мести «этим русским» и решает все вопросы с помощью «калашникова» и бомб, начиненных гвоздями, акты зверского терроризма, которые устраивают даже девушки-смертницы, наконец, полное разорение региона и превращение прекрасного города Грозный в развалины, хуже сталинградских, что увидел даже наш президент Путин с вертолета. А ведь, может, и всего-то надо было добавить пару звездочек на погоны генералу Дудаеву, подарить ему золотую саблю и роскошного белого жеребца арабских кровей. Лучшим кунаком считал бы он Ельцина. А сейчас, когда оба народа, чеченский и русский, нанесли друг другу сотни обид, когда убито по несколько тысяч воинов с каждой стороны, когда разорен подчистую целый край – как мириться, как забыть смертельные обиды? Не осознаешь, не простишь, не забудешь.

 

 

    Сестра Лина познакомила меня со своими друзьями. Это были студенты Университета, где она преподавала – Альбина Косатёнкова, Леля Коваленко, Тамара Жабина, Дима Гительзон. Последний был лет тридцати, женатый, имел дочку. По окончании вуза он не цеплялся за город, а уехал в самый дальний угол, почти в пустыню, в районный поселок Терекли-Мектеб. В такой глуши его сразу поставили директором школы, а потом и заведую-щим районо. Вскоре Диму перевели в Грозный, на должность зам. начальника облоно. Заведующим же был старик-дагестанец, уже неспособный заниматься делами, и Дима взял все управление в свои руки. А тут вновь образовали Чечено-Ингушскую АССР и Дима стал зам. министра образования республики. А это уже высокая номенклатура. Так году в 63-м он прибыл в Москву, на съезд учителей. Пришел к нам в гости. В частности, мы пожаловались, что несколько лет не можем приобрести билеты в Большой театр. Дима достал блокнот с грифом «Министр народного образования ЧИ АССР», написал пару строк. – «Вот, идите в кассу № 10». Так мы попали на балет «Жизель». Разумеется, в Грозном Гительзон получил отличную квартиру вместо своих трущоб, персо-нальную машину, министерский паек, талоны на приобретение одежды, семейные путевки на курорты и все прочие блага. Министр – он везде Министр!

     Упомянутые студентки были весьма симпатичные девушки, довольно разговорчивые, в меру смешливые. Толстушка Лёля жила в конце нашей Августовской улицы, ее отец работал начальником смены в аэропорту. Алин отец был чиновником-нефтяником. Носила она короткую волнистую прическу, обладала изящными движениями, но иногда была несколько обидчива, в отличие от своей уживчивой и спокойной до флегматичности подруги. У Али был жених – Толя Скрынников, старший лейтенант авиации, учившийся в Москве в Академии им. Жуковского. После свадьбы Аля переехала к нему. Они снимали комнату на Красноармейской улице, рядом с Академией. Я нередко захаживал к ним в гости, сперва один, а потом с Витей Рыжковым, который был принят весьма благосклонно в этом доме. Аля работала учителем в школе. С ее компанией мы ходили на концерты в Дом учителя. Особенно мне запомнилось выступление актрисы Лилии Гриценко, сестры  знаменитого Николая Гриценко, которая, не будучи певицей,  весь вечер душевно пела русские романсы и популярные итальянские песни, снискавшие длительные овации у  слушателей.  А однажды мы устроили большой поход на ВДНХ, где провели целый день интересно и весело.

      Ну, а в Грозном  их подружка, Тамара Жабина, тоже была очень интересная девушка, хороших суждений, в меру серьезная, отличного характера, но, увы, к своему несчастью, чрезвычайно худая, прямо-таки скелет, отчего и не привлекательная внешне. Конечно, после длительного знакомства с ней вполне можно было разглядеть ее житейские достоинства, но ведь юноши сперва оценивают девушек по внешности… Девчата сразу взяли надо мной шефство, сделав меня свои кавалером. Мы ходили в кино, угощались мороженым в кафе, ездили на «треки» купаться, много фотографировались, вечером гуляли по набережной. Они постоянно появлялись у нас в доме, отчего и отношения наши были очень простые, без особых церемоний. Их присутствие очень скрашивало мое присутствие в Грозном. Я даже спел им по этому поводу строки из оперетты:

                                                           Приехал я, немножко было грустно мне,

                                                           Хожу один по стороне чужой,

                                                           Но вас увидел я, и вмиг почувствовал,

                                                           Что город ваш хороший и простой.

    Девицы были очарованы изысканностью моего комплимента.

    Днем, несмотря на жару, я часто ездил по городу и даже загородным шоссе на велосипеде, который мне взяли у соседей. Почти каждый вечер мы ходили в кинотеатр им. Челюскинцев, что был в одном квартале от нашего дома. Там работала большая танц-площадка. Танцевали и под джаз-оркестр, и под радиолу. Причем мои девицы явно гордились таким кавалером, как я, молодым, симпатичным, к тому же офицером, хотя я ходил на танцы только в гражданском. Подобный же прием я встретил и на следующий год, когда приехал в отпуск после окончания Академии. И тут мой вес возрос многократно, ибо я по их настояниям цеплял на лацкан своего черного пиджака академический значок, который ценился в их кругах достаточно высоко. И они с гордостью представляли меня своим подругам и товарищам. Среди них оказались молодые чехи-нефтяники, все, как на подбор одного роста, среднего, все круглолицые, светловолосые, одинаково улыбающиеся, хорошо говорившие по-русски, хотя и с сильным акцентом. И звали их, тоже на подбор – Ярослав, Мирослав, Вячеслав, Болеслав и Владислав.   Помню, после первого знакомства я сказал об этом отцу, они все же были иностранцы. « Ничего особенного, - успокоил меня папа, - они же из социалистической Чехословакии. А потом ты же им не рассказываешь о своих секретах».   

     Между прочим, в тот, следующий отпуск сюда приезжал мой старый школьный друг Борис Купчевский. Я с ним учился в Николаеве в 6-8 классах, правда, он был на три года старше меня, ибо пропустил эти годы, живя  в румынской и немецкой оккупации. Мы с ним стали неразливными друзьями. Он был постоянным участником нашей домашней компании и все наши товарищи и подруги дружили с ним. И родители наши весьма ценили его, как серьезного и житейски опытного парня. Жил он довольно бедно со своей матерью Надеждой Михайловной. От бедности он поступил в Муромское военное училище связи и после его окончания служил в наших войсках в Венгрии. В 1955 году он и моя сестра Лина поженились. Свадьбу справляли с помпой в Грозном. Борис за-кончил Академию связи им. Буденного в Ленинграде, получил назначение в Курск, в тамошнее военное НИИ радиоэлектроники. За последующие годы он достиг должности зам. начальника этого института, получил звание полковника. У них родились двое сыновей – Алеша и Максим. Супруги счастливо прожили 30 лет, тем более, что служебное положение обеспечивало Борису и высокую оплату, и всякие блага. Он был хороший семьянин, высококультурный человек, большой любитель охоты и рыбной ловли. Мы с женой неоднократно гостили у них, приезжали и они к нам. Но после увольнения Бориса из армии супруги  разругались в пух и в прах, конечно, это назревало все последние годы. И они развелись. Я ездил их мирить, но без всякой пользы. Сейчас сестра живет в Санкт-Петербурге, там же и оба ее сына. Борис же остался в Курске, нашел себе какую-то женщину, тоже в годах, и прозябает там. Свои отношения с ним я порвал напрочь, оставшись на стороне сестры. Вот бывают и такие семейные истории.

    Но в описываемый год мы с Борей вместе проводили отпуск у родителей. Папа называл нас – «два гусара». Во всяком случае, воспоминания у нас о тех днях остались самые лучшие.

    На сей раз мой отдых дома был непродолжительным. Вся наша семья была приглашена на свадьбу Жанны Фоминой и Валерия Осипова, назначенную на 23 августа.  Поэтому мы отправились в Москву. Остановились мы в гостинице КГБ на площади Маяковского. Потом в этом белом здании с башней и часами открыли гостиницу и ресторан «Пекин». Свадьбу справляли   в квартире Фоминых возле Трубной площади. Гостей было много, чуть не полсотни, в основном, родственники и приятели родителей невесты и жениха, молодежи было не более дюжины. Как только они поместились в невеликой квартире! Потом торжество продолжалось еще два дня, уже для более близких, включая и нас. Увы, среди приглашенных не было Жанниной подружки Гали К., она с роди-телями уехала на юг.

      Я уже писал о журналистской карьере Валерия и Жанны. А семейная жизнь их сперва пошла удачно. У них родился сын Никита. Но спустя  лет десять они развелись и далее каждый самостоятельно вел свою жизнь  Валерий в расцвете карьеры журналиста и писателя умер в 70-х годах. А Жанна провела несколько лет в Лондоне и Праге на телевидении и под конец карьеры стала  руководителем учебного канала телевидения, президентом каких-то телеобществ, доктором наук. Жила она вместе с матерью, Раисой Алексеевной в небывало шикарной квартире на улице Достоевского. В наследство от адмирала-отца им досталась хорошая дача в живописной местности по Савеловской дороге, недалеко от водохранилища.  Матушка скончалась недавно, в возрасте  более 90 лет. Никита же, к сожалению, ничего хорошего не свершил, помешало излишнее увлечение алкоголем.

    Через три дня после свадьбы папа, мама и Лина уехали в Грозный, а я явился в общежитие Академии. Здесь еще шли последние ремонтные работы. Поэтому всех, кто приехал раньше, а нас набралось человек 20, включая слушателей и с других факультетов, согнали в одну большую комнату. Там я обнаружил одного техник-лейтенанта с нашего набора – Валю Николаева. Поскольку между нами было чувство корпоративной общности спецнабора, мы разговорились по-товарищески. Валентин поведал ужасную историю. Дома, в отпуске, отец учинил ему страшный скандал, вплоть до того, что гонялся за ним с топором и кричал, что убьет. Уж почему – я не расспрашивал, а Валя рассказывать не стремился, лишь намекнул, что отец малость уже свихнулся. По этой причине он и уехал раньше из отпуска.  

    До занятий оставалось еще четыре дня и, чтобы не маяться здесь, я предложил поехать вместе в Яхрому, где жил наш однокашник Валерий Ильин, друг Володи Иванова (Я уже упоминал об обоих). Я пояснил Николаеву, что не знаю, дома ли Валера, примут ли нас там, но если нет – то вернемся в Москву. На электричке тут ехать всего полтора часа, точнее на пригородном поезде с паровозом, электрички тогда по Савеловской дороге еще не ходили.

    А в Яхроме мы попали с корабля на бал. Оказалось, что Валерий Ильин два дня назад тоже справил свою свадьбу. И сейчас молодежь, приятели его и его молодой жены Лиды догуливали это событие. Наш приезд подлил еще масла в затухающий праздничный огонь. Валерка очень обрадовался нам. Мы с Николаевым накупили водки, вина, колбас и застолье продолжалось.   Мы остановились у Ильиных. Мать как и в прошлый раз нажарила огромную сковороду картошки, выставляла миски с солеными огурцами, квашеной капустой, а главное – грибами – белыми и груздями. Всё это было домашним объядением.  Днями и вечерами мы гуляли компанией человек в 10-12 ребят и девчат с молодоженами по Яхроме, пели песни под гармонь, ходили в фабричный клуб на танцы. Устраивали походное застолье. Двое бравых лейтенантов имели успех в городке, где «незамужние ткачихи составляют большинство». Мы тоже относились с доброжелательностью ко всем новым знакомым, но не проявляли никакого рвения к более глубоким знакомствам. Правда, Валеркины мать и тетки решили мне сосватать одну девушку, подругу Лиды. Звали ее Янина. У нее недавно умерла мать, отец погиб еще в войну, был еще брат, военный, капитан, живший с семьей в Германии. Янине достался в наследство собственный дом со всем хозяйством. Ильины всерьез предлагали мне жениться. Чем плохо? Девушка была, действительно, симпатичная и приветливая, хозяйственная, окончила 10 классов, не какая-нибудь «нюшка», да и домовладелица. Сама Янина отделывалась шутками, но мне кажется, если б я взялся всерьез за эту затею, то получил бы жену с приданым. Да только я не пошел навстречу пожеланиям моих свах.

     Вечером, за столом, отец Ильина рассказывал, как в Яхроме проходила война. В конце 1941 г. немцы захватили полгорода. Даже вон тот дом был занят наполовину – в том подъезде немцы, в этом наши. Мороз был страшный, для немцев непривычный. Фашисты заняли весь западный берег канала, а потом на восточный берег прорвалось несколько танков и мотоциклистов. Наших же войск там не было. В Яхрому приехал  на грузовике какой-то военачальник с ромбиками комполка на петлицах. В кузове были винтовки и гранаты. Он собрал на фабрике десятка два рабочих и они поехали навстречу десанту. Среди них был и Валеркин отец. Когда увидели танки, начали стрелять издали по ним из винтовок. Немцы покрутились-повертелись, пальнули пару  раз и ушли восвояси. А к вечеру сюда подошли наши войска.   

     Через три дня втроем – я, Николаев и Ильин отправились в Москву на службу.

    Ильин по дороге показывал нам наиболее живописные и примечательные места с необычными названиями – Икша, Трудовая, Катуар, Лобня, Долгопрудный, Марк. Между прочим, в конце 1941 г. немцы здесь ближе всего подощли к Москве, в районе Красной Поляны, около Долгопрудного, - 27 км от центра Москвы. В бинокль были видны выдающиеся здания столицы, в том числе колокольня Ивана Великого. А граница города тогда проходила в Покровско-Стрешневе. Они даже хотели отсюда обстреливать город из дальнобойных пушек. Правда, зачем обстреливать, если через три дня фашисты надеялись быть в Москве? Во всяком случае, дальше они не прошли…

    Ильин, как и Иванов, называл свой город «Яхромея», а про название Яхрома рассказал легенду, как всегда неправдоподобную. Якобы Екатерина Великая ехала в Москву и,  проезжая здешнюю деревеньку, стала вылезать из кареты, оступилась и воскликнула: - «Ой, я хрома!». Отсюда, мол, и пошло название Яхрома. Правда поселок Яхрома возник тут в 1841 г., рядом с суконной фабрикой. А вот речка Яхрома текла, наверное, за тыщу лет до императрицы-матушки. ..  А паровоз, громко гудя и дыша паром и сажей, домчал нас до Савеловского вокзала, самого тихого и самого заброшенного в столице.  

 

    С Валерием Серафимовичем Ильиным – Валеркой – я дружил все десятилетия. После Академии он был назначен зампотехом огневого дивизиона зрп под Дмитров, недалеко от родного дома. Там и прослужил все 30 лет, и Лида была при нем. Я нередко приезжал к нему в полк в командировки, да и так мы виделись по службе. Он дослужился до главного инженера полка. А потом в порядке эксперимента его поставили командиром. И хотя полк был на хорошем счету, но начальство решило, что негоже инженера держать на командной должности. Он опять стал главным инженером, хотя полковника и получил.

    В последний год моей и его службы зимой 1983 года я приехал в полк, где наутро должна была приехать комиссия по вооружению из полудюжины генералов и дюжины полковников. Валерий два дня готовил обеспечивающую технику. Но она же старая! И вдруг накануне все три дизельные электростанции вышли из строя. Я и Валера самолично копались в агрегатах, других тонких специалистов ведь нет, запчастей тоже нет, и мороз – 25. Перебрали топливные насосы-линейки, другие агрегаты, заменили прокладки, пружины, изношенные детали, снимая их  с одной из ДЭС. Еще помогал нам сержант. А вот прибывшие накануне инженеры из лучшего полка округа – Кировско-Путиловского – помочь не смогли. Они были специалисты только по ракетам и станциям наведения ракет – аристократы!  И к 4 часам утра мы запустили в ход две электростанции. Задание было выполнено. Генералы и полковники, приехавшие на испытания новой техники, остались довольны. Мы, конечно, ничего им не говорили о нашей ремонтной ночи .Ну, а для нас необъявление взыскания было наилучшим поощрением.

    С Володей Ивановым они дружили до самого конца. Уже в отставке Валерий заболел раком челюсти. Иванов прилетел из Комсомольска и мы навестили друга в МОНИКах. В палате было шестеро приговоренных. Валерий и сам говорил, что жить ему лишь год. Между прочим, все кто был в палате пили водку вместо воды. Врачи на это смотрели сквозь пальцы.  8 июля 1997 г. Валерий скончался в возрасте 67 лет. Я хотел быть на его похоронах, но сын сообщил бестолково лишь о кончине и дате похорон. А куда приезжать – не сказал. А тут я еще только три дня назад похоронил Волошина…Так Яхромский  друг и ушел на тот свет. Между прочим, с Володей Ивановым они были друзьями еще с дошкольного возраста. Они даже называли себя братьями-близнецами, хотя внешне не были похожи. Всю жизнь, хотя  Комсомольск от Москвы далеко, они были связаны незримыми нитями. Володя даже одного из сыновей назвал Валерием. И вот спустя четыре месяца после кончины друга 4 ноября этого же 1997 г. бодрый Володя скончался в Комсомольске на десятый день после операции по удалению камней из почек. Дома у него оторвался тромб. Вместе братья жили, вместе и ушли из жизни. Вот и не верь в мистику.

      И закончим описание отпуска еще одним эпизодом, но не личным. А эпизодом, который сыграл огромную роль не только для нашей страны, но и для всего человечества. Пока мы жарились под волжским солнцем, пока осваивались первые дни в отпуске, в Советском Союзе была взорвана первая в мире водородная бомба. Предсе-датель Специального комитета Берия запланировал испытания на 12 августа 1953 г. Но в июне он был арестован, дело застопорилось. Самое интересное, когда Курчатов и  министр Малышев обратились к Маленкову за разре-шением на проведение испытаний, тогдашний первый человек в государстве ничего не знал ни о какой водо-родной бомбе! В таком же неведении были Молотов, Ворошилов, Каганович. Все же разрешение было дано. Советский Союз показал всему миру, что владеет абсолютным оружием. Основным «автором» ядерной бомбы был 32-летний А.Д.Сахаров, за три года до этого вместе с академиком И.Е. Таммом предложивший способ удержания высокотемпературной (несколько миллионов градусов) плазмы в магнитном поле. Советские ученые опередили американских во главе с Эдвардом Теллером. Одним из руководителей испытания был адмирал П.Ф.Фомин, о чем я уже упоминал.

 

                                     V. ОКОНЧАНИЕ  АКАДЕМИИ

    Второй семестр, начавшийся 1 сентября 1953 года, ничего необычного не содержал. Те же лекции, контроль-ные и лабораторные работы, самоподготовка, папконосы, бег по коридорам и лестницам из аудитории в в ауди-торию. Только теперь начальство стало меньше на нас давить, ведь подавляющее большинство из нас доказало, что в состоянии успешно учиться. А это было самым главным. Несколько начальников курсов, в том числе и наш Семенов, получили звание полковника.

   Помимо занятий жизнь шла своей чередой, являя и черные, и светлые полосы, как обычно. Как-то меня пости-гла одна такая неприятность.    Во время одного из своих приездов в Москву папа взял меня в гости к своему приятелю, тоже полковнику КГБ, Петрову. У того была, в частности, обширная библиотека, которой он очень дорожил, настолько, что никому не давал этих книг, хотя это были обычные произведения нынешних авторов, не больно какая библиографическая ценность. И вот дернуло меня взять у него почитать книгу «Суворов» Голубева. Николай Николаевич, скрепя сердце, дал мне ее, сделал исключение для офицера Академии. Книгу эту с интере-сом прочли я, Лисовский, Рыжков, Никитин, Фирстов, Сачков. Вся наша комната знала, под какое высокое руча-тельство я взял эту книгу. И надо же! Книга бесследно пропала, хотя дотоле у нас не пропадало ничего. Я тщетно искал ее, расспрашивал всех, даже из других отделений. Бесполезно. Собственно, сама книга-то особой ценности никакой не представляла, но… А может, ее  просто забрали мои недоброжелатели? А таковые у меня появились, как показали последующие события. С каким стыдом я вынужден был предстать перед Петровым! Он, конечно, как человек воспитанный, попрекнул меня лишь чуть-чуть, но я видел, как он расстроен и огорчен. Единствен-ный раз он нарушил свой принцип – и вот результат. А дома, в следующем отпуске, папа возмущенно отругал меня за такое ротозейство.  

    К слову, у этого Петрова дома раньше была собака-овчарка, естественно, выдрессированная до лоска. Жил он один, вдовец, отдельно от взрослых детей. Мне он всегда напоминал разведчика-резидента, прожившего лет 20 за границей, и лишь на старости лет, выйдя в отставку,  возвратившегося на родину. Может, так и было. Как-то папа посетил его и провел целый вечер с ним, пили чай, разговаривали, курили. Затем отец стал уходить. Дотоле лежавшая в углу собака встала в дверях и не выпускает отца из квартиры, невзирая даже на команды хозяина. По поведению пса Петров понял, в чем дело. – «Сергей, - объявил он отцу, - ты что-то взял с собой без моего спроса». Отец только руками развел - о чем может идти речь? Перебрали всё и в конце папа обнаружил у себя коробок спичек, принадлежащий хозяину. Разумеется, чисто машинально, закурив, он сунул его в карман. А пес приметил это и решил не выпускать гостя, взявшего нечто без хозяйского разрешения. Так он был обучен. Лишь когда отец выложил спички, собака отошла в сторону и спокойно легла на коврик.

     Последний раз я видел Петрова спустя семь лет, в июне 1960 г. Он был единственным сотрудником, оказавшимся на похоронах моего отца, умершего в Москве.. . 

     Полоса белая. Я уже писал, что разыскал в Москве своих родственников, Германа и Наталью Перовых. И с их помощью сшил себе шикарный выходной черный костюм. Связь с Перовыми я поддерживал, пока учился в Москве, а потом контакты как-то распались.  Между прочим, Перовы снимали комнату в частном домике на Ново-Песчаной улице. Рядом с их домом находились дом и сад знаменитого тогда Колесникова. Это был цветовод-любитель, разводивший у себя сирень. Коллекция его насчитывала не менее сотни сортов, самых необычных и экзотических, большинство из которых вывел он сам, снискавших всеобщую славу не только в стране, но и за рубежом. За свои успехи он был даже удостоен Сталинской премии. Но новостройки Ново-Песчаных улиц наступали на этот частный оазис. Они являли собой новое слово в архитектуре, начавшей отходить от помпезных зданий конца 40 годов. Спустя пару лет его дом снесли, здесь нужно было возводить очередной жилой корпус. Сад перенесли куда-то в Измайлово. Но что значит перенести растение? Да и сам пожилой цветовод-пенсионер не имел уже прежней энергии. Сирень Колесникова так и сгинула…  

    Осенью 1961 г. я как-то шел по одному загородному поселку. Горланило радио. У нас считали всегда, что орущий со столба громкоговоритель приятен жителям СССР. А потом стали передавать важное сообщение. В космос был запущен второй советский космонавт (Гагарин уже слетал в апреле). Левитан торжественно объявил, что это летчик, майор Герман Степанович… а фамилию я плохо расслышал из-за шума сосен, нечто вроде Попов, Серов, а может… Перов? А что, вдруг это и был Гера? Имя, отчество совпадает, он был опытный летчик, служивший в каком-то таинственном отряде, а? Увы, это оказался не он, а космонавт два – Герман Титов.

     Я уже сказал, что служба наша текла прежним порядком, даже  тот же пресловутый вопрос о яловых сапогах.  Впрочем, эту фразу обыгрывали новые остроты. Например, Семенов сотый раз повторял, что нам категорически нельзя ходить в рестораны «Националь», «Гранд-Отель», «Савой», «Метрополь». И вдруг в тишине звучал неизвестно кем подброшенный вопрос: - «А в яловых сапогах можно?» Всеобщее оживление и смех. Даже привыкший немного уже к нам Семенов улыбнулся.. А в рестораны и «шалманы» продолжали ходить, и в хромовых сапогах, и в цивильных костюмах. И опять полковник Предко на всеобщем совещании повторял свои речи: - «Лейтенанты Васенков и Сидорков зашли в шалман, босяцким методом выпили сто грамм и кружку пива…». Особенно доставалось тем, кого забирали патрули. А ведь в этом семестре у него, как и у всех Академии, заботы удвоились. Прибыло еще 400 студентов- лейтенантов – августовский набор. И всю эту ораву нужно разместить в общежитии, в аудиториях, в хранилище папок, в гардеробе и в столовой, следить за их поведением и учебой. Кошмар!  

    Произошли у нас на спецнаборе трагические случаи. Один лейтенант поехал со своей родней на кладбище, где похоронена была его тетка. Снег замел ограду, он решил залезть внутрь, очистить памятник, поскользнулся и упал грудью на пики ограды. Раны оказались смертельные, он скончался прежде, чем приехала скорая помощь.

    Второй случай был еще трагичнее. Впрочем, может, наоборот. Один из наших лейтенантов –Эдуард Чупин (Ленинградский политехнический институт) ушел из общежития, три дня беспробудно пил, а потом повесился в лесу под Раменским. Еле нашли его тело. Начальство так и объяснило причину его самоубийства – постоянное пьянство в течение учебы и запой в последние три дня. Может, так и было, думали мы тогда. А может, нервы у бедняги до того перенапряглись, не выдержали нашей жизни. Попробуйте заниматься 12 часов в день, да еще в тисках армейских порядков. Во всяком случае, его товарищи рассказывали, что в институте он вовсе не увлекался спиртным.

    Спустя 40 лет мой друг Юрий Панов, попавший в спецнабор из МАИ, рассказал, что это был парень очень умный, развитый, из интеллигентной профессорской семьи. Его глубоко ранили те порядки, которые царили у нас в Академии, хотя внешне они и были в сотню раз демократичнее тех порядков, что ожидали нас в войсках. Нет, нас никто не ругал матом, тем более, не бил, но зато нам постоянно давали почувствовать, что мы уже не индивидуальные личности, а крохотные звенья огромного механизма и должны теперь двигаться в нем по законам его движения. А если мы отвернем всего на миллиметр, нас сомнут, морально уничтожат. Мы должны беспрекословно исполнять требования всех, кто старше нас по чину и должности, хотя никаких гарантий того, что они умнее нас, нет. А наше мнение не интересует никого, и не дай бог его высказывать. В пословице это звучит так: «Я начальник – ты дурак!», а официально это квалифицируется, как «пререкание с начальником» или еще хуже – «попытка невыполнения приказания». А за это уже будешь отвечать по требованиям Дисциплинарного Устава, а то и по статьям Уголовного Кодекса о воинских преступлениях.                   

     Оно, конечно, можно и перетерпеть всё это, можно махнуть рукой на никчемность, а то и ошибочность начальственных требований, но тогда ты и перестанешь быть личностью. Те, кто не испытал этого, вряд ли поймет нас. А вот я приведу один весьма красочный пример. В октябре 1956 г. я зарегистрировал  брак в сельсовете со своей женой Лилей Каленик. Почему в сельсовете? Да потому, что она, как студентка, не имела постоянной прописки в Москве, а я был приписан к своей воинской части и советскую власть на территории ее дислокации представлял именно сельсовет. Пришлось просить моего приятеля капитана Юру Капустина – он один из трех человек в части тогда имел «Москвич-401» - провезти нас от электрички до сельсовета: грязь была по колено, а Лиля, столичная жительница, приехала в модных туфельках.  Но суть не в этом. Свадьбу ее родители, приехавшие из Новосибирска, решили провести 8 ноября в московском супер-ресторане «Прага». Был заказан отдельный зал за немалые деньги. Пригласили 40 человек гостей, причем, не только молодежь с ее и моей стороны, но и солидных людей, родственников и приятелей родителей, и даже начальника Лилиного отца. Были и две тетки невесты с двумя дочерьми. Пришли такие известные спортсменки, как Александра Чудина, конькобежка Инга Артамонова и чемпионка мира по конькам Мария Исакова. Мои родители приехать не могли из-за крайне плохого здоровья. Позже мы съездили к ним в Грозный.  

     И надо же случиться тому, что за несколько дней перед этим разразились так называемые «венгерские события» - население Венгрии восстало против диктатуры коммунистического режима. Наше правительство отдало приказ силой танков подавить этот мятеж. Естественно, что международная обстановка накалилась до предела. Войска ПВО страны были приведены в боевую готовность. Посадили и нас, офицеров зенитно-ракетной базы, на казарменный режим. Конечно, я вполне понимал серьезность обстановки и свой долг офицера. Но, во-первых, подразделение, в котором я служил, несло вспомогательные задачи, а меня вполне могли заменить на короткое время другие офицеры. Во-вторых, снимать заказ в ресторане было уже поздно, да и гости все съехались. Я стал отпрашиваться у своего начальника хоть на один вечер. Приеду, посижу часа три за столом и вернусь. Но мой начальник подполковник Кулаков наотрез отказал мне в моей просьбе, стал упрекать меня, что я ставлю личные интересы выше общественных. Тщетно я доказывал ему, что мое отсутствие не нанесет ни капли ущерба ни нашим танкистам в Будапеште, ни боеготовности нашей части. «Ну, пусть там как-нибудь без вас справят свадьбу!» - резюмировал начальник. Ну что скажешь на такую идиотскую дикость! Хороша свадьба, на которую не явился жених! Да как после этого на меня будет смотреть невеста и ее родители, да и вся приглашенная родня! В сердцах я ответил начальнику, что я не император Наполеон, который сочетаясь вторым браком и находясь в военном походе, отправил вместо себя на венчание маршала Бертье! В таком случае я намерен обратиться к командиру базы! – «Я запрещаю вам это!» - отпарировал Кулаков. Вот вам наглядный пример того, как армейская мясорубка перемалывает достоинство людей. И в последующей моей, да и не только моей, службе постоянно были мелкие казусы и несколько весьма крупных, такого же плана.  Ну, а в тот раз я все же обратился к командиру. Это был полковник Коломиец Михаил Маркович, в войну командовавший «Катюшами». Он вошел в мое положение, поздравил и разрешл мне отсутствовать на службе положенные трое суток. Спросил, кого я приглашаю из части. Я назвал офицеров 1 отдела Виктора Начученко, Юрия Панова, Юрия Чистова и Владимира Одинцова. Это всё были мои друзья, наши выпускники спецнабора, все из МАИ. Коломиец отпустил и их на сутки. Я и по сей день благодарен мудрому  командиру. Кстати, потом я встречался с ним по службе, когда он командовал ответственной организацией по линии РКО – ракетно-космической обороны – генерал-лейтенант, Герой Социалистического Труда.

     Видимо, Чупин раньше нас почувствовал  боль от тисков военной службы. Он оставил дневниковые записи, в которых многое подвергал критике, и не только в военной области, но и в отношениях в стране, хотя по нынешним меркам это была слабенькая, жиденькая критика. Но тогда и такое казалось потрясающим вероотступничеством. Возможно, что с годами из Чупина вырос бы настоящий диссидент. Сейчас трудно о чем-либо судить. Во всяком случае, начальнику его курса Лошманову, кстати, человеку тоже достаточно интеллигентному, звание полковника не присвоили в связи со слабой воспитательной работой. А у бедняги и так была нервная экзема рук, он постоянно ходил в перчатках – следы фронтовых потрясений. А Чупина, повторяю, нам представили, как человека, допившегося до черных бесов, ни на иоту не упоминая о его политических взглядах. Между прочим, еще один факт, наверное, не связанный с этой трагедией, но… Судите сами. Всего из 897 человек призванных было 797 русских, 85 украинцев, 7 белоруссов, 5 татар, 1 армянин и 1 азербайджанец. И еще 1 удмурт – это и был Чупин…    К слову, среди ребят были типичные украинцы по внешнему виду, по месту рождения, по фамилии – но официально числились русскими. Почему? В России или даже в СССР невыгодно было числиться украинцем? Материал для размышления.  Опять же, почему не брали в этот набор, скажем, грузин, узбеков, казахов, чувашей, башкир, таджиков и других? Ну, насчет евреев я уже объяснял. Были правительственные претензии к прибалтам или к некоторым кавказским народам и немцам Поволжья. А как же другие представители «Союза нерушимого республик свободных»? Тоже материал для размышлений.

    Надо сказать, что многие из нас и пили-то, потому что искали в этом какую-то разрядку. Хотя часть ребят была просто заправскими алкашами. Ну, это тоже естественно. Говорят, таковые составляют природный процент, биологический  – порядка 3%. Все что свыше – это уже социальный продукт. Усталость после целого дня занятий и самоподготовки требовала отдыха. К счастью не все мы искали его в вине. Например, я часто прогуливался поздними вечерами с Толиком Никитиным по набережной вдоль Москвы-реки. Сияли огни фонарей, тихо струились черно-серебряные воды, проносились машины, а мы медленно шагали вдоль парапета в сторону Кремля, напротив которого дышала теплым паром, растапливая речной лед, ГРЭС № 1, напоминая нам о прошлых наших жизненных планах. А мы двигались мимо полуразрушенного Зарядья, к уничтожению коего приступили строители, мимо мрачных остовов каркаса самого большого высотного здания, которое начали строить и бросили на высоте второго, третьего этажа.

                                                                           Горят горделиво огни над рекой,

                                                                           Луну не считая себе за пример.

                                                                           Над быстрой рекою, где льдинки плывут,

                                                                           Грустит молодой офицер.

    Голова отдыхала в такие вечера от беспрестанных занятий. Чувствовалось физически, как вымываются из мозга тромбы усталости, закупоривавшие его, как грязь забивает трубы. Никитин – рослый полноватый гигант, очень спокойный и медлительный, с неторопливой манерой разговора, никогда не повышавший голоса, с доброй улыбкой, способствовал такому умиротворению.

     Толик после Академии попал начальником группы ТО в зенитный ракетный полк на Минском шоссе. Недалеко оттуда возвышался памятник Зое Космодемьянской. Потому и полк называли «у Зои». И рядом находилась деревня Петрищево, где эта девочка-комсомолка совершила свой бессмертный подвиг и героически приняла смерть. Сейчас про нее ходят десятки легенд, слухов и сплетен. Да, возможно, результат ее акции оказался мизерным, да, возможно ее выдали сами селяне. Но ее самоотверженное поведение под пытками, и даже с петлей на шее, заслуживает всяческого преклонения. И незачем порочить память этой юной героини. Я бывал в музее в Петрищево, и у Никитина в полку. К сожалению, у Толика случилась редкая, но весьма неприятная болезнь - писчий спазм. Это когда при письме ручкой или карандашом судорога сводит пальцы. Недуг сей настолько силен, что по этому поводу увольняют с военной службы. Так и произошло с Толиком года через три. Он уволился и уехал в Ростов-на-Дону к родителям. Более сведений о нем у меня нет.   

    Однажды во время вечерней прогулки, правда, летом, мы с Толиком чуть не попали в неприятную историю, сами того не подозревая. На сей раз мы решили поесть мороженого и попить соку и добрели до «Хомяковой рощи» - сквера на углу Петровки и Толя  Никитин           Кузнецкого моста, где размещалось летнее кафе.   Тут всегда стояли в очереди желающие не только поесть мороженого, но и съесть что-нибудь существенное, запив коньяком и вином. Мы отстояли полчаса, и когда освободился столик, сразу прошли к нему. За этим столом только что закончили пировать двое мужчин с двумя проститутками дешевой пробы. Оба джентльмена и одна дама отлучились в туалет. Вторая сидела и накрашивала губы. Стол был завален грязными тарелками и уставлен батареей пустых коньячных бутылок. Чтобы у нас под носом не заняли места, мы спросили разрешения и опустились на стулья.  Сидели несколько минут, ожидая, пока подойдет уборщица. И внезапно мы увидели у входа в кафе … нашего полковника Семенова! Он стоял под руку с женой и во все глаза смотрел на нас. Мы слегка привстали и поклонились. Семенов ответил на поклон и исчез. Мы, как ни в чем не бывало, дождались, пока прежние посетители ушли, пока уборщица собрала грязную посуду, пока официантка приняла у нас заказ. Неторопливо съели по парочке вазочек мороженого, запив его вкусным соком. И только потом, на обратном пути, мы вдруг сообразили, в какую ложную и сложную ситуацию влипли. Семенов-то видел нас сидящими рядом с какой-то гулящей женщиной за столом, на котором следы грандиозной попойки! Что он подумает о нас? Долго мы обсуждали, как быть? Решили заявить обо всем напрямую, чтобы не оставлять кривотолков.

    Утром Семенов, как обычно, явился до завтрака и начал беседовать со своими подопечными. Увидев меня, внимательно присмотрелся и задал какой-то вопрос, вроде, как самочувствие. Я сразу ответил в лоб: - «Товарищ полковник, вы имеете в виду, что видели нас вчера в кафе на Кузнецком?» И рассказал ему, как сложился этот эпизод. Семенов доверял мне, да и к Никитину относился положительно. Тут подошел и Толик, подтвердив все сказанное. Семенов заявил, что верит нам, но назидательно добавил: - «Вот видите, в какую неприятность можно попасть. Поэтому сделайте выводы на будущее. А если б вас увидел кто-нибудь из командования?» - «Товарищ полковник! Но ведь мы бы всё объяснили. Как же тогда ценится слово офицера?» Семенов пожал плечами и ответил, что, к сожалению, этот аргумент не всегда бывает решающим.

     Как-то осенью мы, знакомясь с достопримечательностями Москвы, отправились в Царицыно. Мне и Сачкову тамошний архитектурный комплекс был хорошо знаком, но остальные ребята – Сыров, Лисовский, Рыжков, Никитин, Рыбакин и другие видели его впервые и на них произвели впечатление эти красно-белые руины, созданные два века назад гениями русских зодчих и капризами великой императрицы.     

     Нужно сказать, что Володя Сачков был весьма любознательный и эрудированный парень.  Родился он в г.Херсоне, мать работала строителем, отец – военнослужащий, капитан химвойск, погиб в первые дни войны под Перемышлем. Сачковы эвакуировались в Ивановскую область, затем вернулись в Херсон, где Володя и его младший брат учились в школе. Потом из Херсона он приехал в Москву и поступил на энергетический факультет МЭМИИТА. Внешне он был невысокого роста, но отличался шириной, как плеч , так и физиономии, увенчанной черной курчавой шевелюрой. Говорил он громко и так же раскатисто смеялся. По характеру был выдержанным, хотя иногда и взбрыкивал, ценил дружбу и товарищество. По окончании учебы его направили на базу зенитных ракет полковника Овчарова. Лет десять он тянул тяжеленную лямку начальника котельной в отделе главного механика, потом перешел командовать отделом заправки и снаряжения ракет, здесь и прослужил еще 6 лет. В те годы я неоднократно бывал у него в части, даже проверял несколько раз его подразделение. Конечно, мы помогали друг другу и выручали в критических ситуациях. Например, помню, как однажды я проверял огромный мостовой кран с пролетом 26 метров и грузоподъемностью 5 тонн, находящийся в его ведении. И вдруг оказалось, что у крана демонтирован тормоз моста! Да это же опаснее, чем автомобиль без тормозов. Ведь если многотонная махина рухнет с высоты 10 метров с подкрановых путей, то… Я, конечно же, написал об этом большими буквами в акте проверки: «Отсутствует тормоз моста». Но Володя упрашивал не писать подобное замечание: - «Командир с меня голову снимет!»  И действительно, полковник Овчаров был знаменит на всю армию своим крутым характером. А вообще-то Володя был не очень-то и виноват в этом. Ведь он подавал неоднократно заявки, но детали и запчасти для ремонта крана к нему так и не поступали. Но и умолчать об этом я тоже не мог. И придумал компромисс. Я записал в акте замечание: «Тормоз моста крана требует капитального ремонта». Вот и понимай, как хочешь. Раз требует ремонта, да еще и капитального, стало быть, он непригоден к эксплуатации. Но ведь Сачков не мог провести ремонт, раз не было запчастей, которые он заявлял. Значит, какая его вина? Овчаров подписал акт, это замечание его не шокировало. Вот так и приходилось выкручиваться между службой и дружбой.

    Почему-то мне вспомнился еще случай у Овчарова, правда, не связанный с Сачковым. Как всякий опытный командир Овчаров умел пустить пыль в глаза проверяющим. Как-то я в составе комиссии приехал туда для всесторонней проверки. Утром сижу, завтракаю в офицерской столовой. Комиссию за отдельными столиками обслуживают нарядные официантки. Ко мне подсели двое наших полковников, фронтовики, люди опытные, начальники отделов штаба армии. Нам подают – зимой! – салат из свежих помидоров и огурцов, пышущие жаром отбивные с жареной картошечкой, настоящий кофе, кусочки сыра и булочки с вареньем. Ну что ж, комиссия есть комиссия, это даже я, капитан, понимаю. Но тут оба полковника заявляют: - « А все же этот Овчаров молодец, заботится об офицерах, смотри, какое меню в столовой!». А в соседней комнате три десятка офицеров толкаются у раздачи, забирая салат из квашеной капусты и серые котлеты с макаронами, запивая эрзац-кофе или старым кефиром из бутылок.  Я просто чуть не подавился! Неужели эти двое умудренных полковников не понимают, что у нас за столом всего лишь показуха?

    В 1957 г. Сачков женился на Марии Николаевне, окончившей бухгалтерское отделения строительного техникума и направленной на стройку военных объектов, включая базу, а также институт АН СССР в Черноголовке. У них двое дочерей 1958 и 1960 г. рожд. Обе закончили МВТУ, сейчас двое внуков м правнучка.. В 1970 году Сачков перешел на военную кафедру МВТУ им. Баумана, где начальником был генерал-майор-инженер Пирумов Ремаль Николаевич, а его заместителем наш спецнаборовец из Горьковского института Малышев Иосиф Петрович. Там же трудились преподавателями в 60-70-х гг. наши выпускники-февральцы Георгий Кальнов и Олег Пелевин. Здесь Володя, как говорилось, « дал пенку». Он читал студентам курс зенитных ракет и ему надо бы готовить и защищать кандидатскую диссертацию. Но Сачков поленился сам малость, и законфликтовал со своим начальником полковником Крапивцевым Григорием Ивановичем, даже обращался за помощью в этой борьбе к Щенину. В 1982 г. его уволили по возрасту в звании подполковника. Несколько лет он работал начальником 1 отдела (кадры и режим)  Главного вычислительного центра Промстройбанка СССР. Ушел оттуда  в 1991-м году, позже переехал в Москву. Последние годы у него опухли и разболелись ноги – сосуды, он сиднем сидел дома. Даже не смог приехать ко мне в гости, когда я справлял в 2001 году свой 70-летний юбилей. Два года назад его разбил инсульт. Он уже не  передвигается по комнате, не владеет разумными связями при разговоре, словом, полнейший инвалид, находящийся на героическом попечении его жены Марии Николаевны. Не приведи бог попасть в такую ситуацию. Помереть суждено всем, это самый надежный прогноз. Но уж лучше сразу, чтоб не мучиться ни самому, ни мучить других. Вот как, например. тоже наш выпускник Женя Ефремов. Он тоже служил у Овчарова. Потом перешел в приемку в КБ Челомея, потом я помог ему перейти в 4 ГУ МО. Мы дружили не только с ним, но и наши жены тоже. Он вел активный и праведный образ жизни и в 70 лет, занимался плаванием, подводным спортом, поигрывал в волейбол.И вот однажды , 3 июля 2001 г. он пришел домой, сказал жене, что как-то устал, ужинать не хочет, а выпил бы стакан кефира. Она ушла на кухню и вернулась через пять минут, а он уже без сознания. Тромб перекрыл сердце. Но всё это сейчас. А я пока дошел до событий 1954-го года.   

    Той же осенью со мной случился еще один казус. Щенины снимали комнату на Шмидтовском проезде на Красной Пресне, и я иногда бывал у них. Однажды вечером я возвращался оттуда в общежитие. Шел проливной дождь и мой макинтош ( я ехал в гражданском) промок насквозь. Я сел в троллейбус, взял билет, сунул в карман. Вскоре появился контролер. Я начал шарить по карманам, но мой билет пропал. Контролер потребовал штраф – 3 рубля. Невеликие деньги, но мне было обидно – ведь я же брал 30-копеечный билет. Я пытался апеллировать к кондукторше, но проверщик заявил, что они не принимают подобные свидетельства. Контролер потребовал сойти и заплатить штраф на остановке. Я начал было противиться, но водитель объявил, что не поведет дальше троллейбус, если я не сойду. Пришлось сойти. Это был Столешников переулок, и рядом с остановкой находилось отделение милиции. Контролер и сдал меня с ходу милиционерам. Дежурный старший лейтенант глянул – ах, безбилетник! Пусть посидит, подождет. Меня посадили на лавку в большой комнате, где уже сидело несколько человек весьма сомнительного вида – какие-то распатланные бабы и пьяненькие мужички. Сюда же выходил проем в другую комнату, закрытую решеткой. Там горланил алкаш с разбитой мордой и материлась пьяная проститутка.       

     Шло время. Приводили новых нарушителей общественного порядка. Дежурный неторопливо сортировал задержанных. Приближалась полночь и я понял, что могу тут проторчать до утра. Я встал, подошел к дежурному, потребовал разобраться со мной. – «Сиди, когда надо, займусь и тобой», - отвечал тот. Я достал офицерское удостоверение, показал ему и заявил, что не намерен сидеть тут до утра. Пусть берет штраф и отпускает. Дежурный посмотрел мой документ, записал что-то и ответил, что с военнослужащих штраф не берется, и он обязан отправить меня в комендатуру. Только этого мне не хватало! Я стал настаивать – ведь вы же все равно не пишете в квитанции, военный я или нет. – «А у меня и квитанций нет, - нахально заявил дежурный. – Я должен наложить на вас штраф в 25 рублей и оформить протокол». Я достал четвертную, положил перед ним, он смахнул ее в ящик стола. – «Я могу идти?» - «Идите и впредь не ездите без билета, товарищ лейтенант». Я покинул этот храм блюстителей порядка. Слова «коррупция» тогда еще в обиходе не было.

     Утром я полез в карман высохшего макинтоша  и обнаружил там смятый жгутик билета. Я доложил Семенову об инциденте. Кто знает, может, и в самом деле дежурный милиционер перешлет протокол в комендатуру, хотя я в этом сильно сомневался. Но ведь он все же записал данные моего удостоверения. Семенов выразил удовлетворение, что все окончилось безболезненно, но попрекнул меня – надо было сразу заплатить штраф контролеру, а главное – лучше не ходить по городу в гражданском платье, а лишь в офицерской форме – форма дисциплинирует. А Игорь Щенин, которому я пожаловался, ответил своим любимым присловьем – «Не выпендривайся!» (Правда, он применял другое, более сильное слово).

      В ту зиму 1953-54 гг. Москву постигло повальное увлечение катанием на коньках. Не миновала и нас чаша сия. В столице заливали льдом каждый свободный пятачок, не говоря уже о таких огромных массивах, как ЦПКиО им. Горького, Сокольники, Чистые пруды, Измайлово, Лефортовский и Бауманский парки, стадионы и т.п. Вечерами сияли разноцветные огни, звучала из динамиков бравурная музыка, особенно модная песенка «Догони, догони!», пестрели украшения – фигуры деревянных Дедов-Морозов и Снегурочек, различные плакаты, при теплых раздевалках работали буфеты с чаем из громадных самоваров, коньки можно было взять напрокат или наточить свои, на льду отводились специальные дорожки для любителей скорости, несущихся на беговых  длинноносых «гагах»;  пятачки для начинающих и круги отшлифованного льда для умельцев фигурного катания на «снегурках». Правда, в те годы поднять ногу на уровень пояса или проехаться «ласточкой» считалось уже достижением даже для мастеров, а прыжок «олень» или вращение «волчком» умели исполнять лишь чемпионы. Зато по аллеям неслись, взявшись за руки, целые шеренги или «паровозики» гуськом, хотя это и запрещалось по условиям безопасности. Тысячные очереди скапливались у ворот и дверей павильонов. В метро половина пассажиров ехала с коньками – солидные люди несли их в пухлых портфелях, молодежь – на связанных шнурках, перекинутых через шею. Даже у нас в сквере Академии заливался небольшой каток, где мы иногда катались после самоподготовки.    

     Хорошо владели коньками наши ребята из Куйбышева, Москвы, Ленинграда, южане – хуже. Но вот, например, Рыжков из Новочеркасска катался отлично. Я и ходил, в основном, с ним. Сам я катался неважно. До войны толком не выучился конькам и лыжам, в эвакуации кататься было не на чем, а потом – Николаев, Одесса, где из-за отсутствия настоящей зимы и не преуспеешь. Но все же частые выходы на лед, 2-3 раза в неделю, улучшили мои успехи. По большей части мы ходили в парк Горького, но там всегда были огромные очереди. Потому мы ездили и в парк ЦДСА, где была специальная офицерская раздевалка со всеми удобствами. Да и на военный каток пропускали только по удостоверениям. Правда, с собой можно было провести еще одну-двух девушек. Вот девицы у ворот и осаждали нас: - «Лейтенанты, проведите!». Конечно, связываться со всякими шлюхами мы не желали, но иногда благодетельствовали каких-либо скромных школьниц. Несколько раз я пытался подбить на каток Галю-Луну, но ее как-то не увлекало это занятие и она всегда находила причины для отказа.  

     Зимой в Москву приехали в ведомственный дом отдыха Кратово папа с мамой. Каждое воскресенье я стал ездить к ним. У них там была комфортабельная палата на двоих. Был и каток, где я катался целый час. Родители заказывали в этот день обильный обед, который им подавали в номер, в том числе и на меня. Накатавшись и наевшись, я даже ложился вздремнуть на полчасика. Вечером я уезжал в Москву.

    Наиболее близкими друзьями в Академии для меня стали Щенин и Рыжков. Дружба эта протянулась на многие десятилетия. Виктор Яковлевич Рыжков родился в праздник Октябрьской революции, 7 ноября 1929 года. Детские годы он провел в Донбассе и постоянно проявлял потом свою любовь и заинтересованность к шахтерам, любил, например, кинофильмы и песни о шахтерах, в том числе такую знаменитую, как про «молодого коногона». Мы его и прозвали «шахтером». Второе прозвище у него было «Рыжий Вилли». Он и в самом деле был слегка рыжеват, хотя его челочка отнюдь не отливала красной медью. По характеру он был несколько замкнут и немногословен, но всегда придерживался принципов честности и товарищества. По окончании Академии его определили на зенитно-ракетную базу полковника Кабанова Ивана Савельевича. Шесть лет он честно и добросовестно трудился на одном из сложнейших и тяжелейших объектов – котельной, обеспечивающей тепловой режим для хранящихся на базе ракет. Кадровики использовали его пятилетнюю учебу по специальности теплоэнергетика в Новочеркасском политехническом институте. Затем Виктор десять лет служил  начальником приборной лаборатории, которая, как отдельная воинская часть была     

     развернута на этой же базе. В 1970 г. он перешел в Москву в управление Главкомплект, занимавшееся заказами и поставками запасных частей и материалов для войск. , а с 1983 по 1989 г. служил в ГТУ – Главном Техническом управлении, ведавшем поставками военной техники нашим заграничным союзникам. Здесь он достиг должности начальника отдела, и был уволен в звании полковника-инженера в 60 лет, что означало, что его весьма ценили, как специалиста, ибо полковников увольняли по достижении 50-55 лет. За свои заслуги Виктор был награжден орденом Красной Звезды.  Во все годы службы мы постоянно общались с ним и по работе, и по дружбе. Он женился, обзавелся дочкой Светланой, вот уже 40 лет живет в мире и согласии со своей женой Ниной в Москве. Я и моя жена и сейчас поддерживаем с ними дружеские отношения. Были даже в гостях на его 75-летии. Вместе ходили и смотреть кинофильм с показом Гены Инькова в студию Пограничных войск, и на юбилей встречи спецнаборовцев в 2005 году в Академии..  

     Конечно, помимо провождения вечеров с товарищами, я продолжал бывать и в заветном доме. Однажды мне все же удалось вытащить Галю оттуда. Я достал редкие билеты в зал Чайковского на концерт Лисициана. Я всегда любил этого певца с его чудесным тембром голоса. Раньше мне доводилось слушать его лишь на пластинках или по радио. Но разве это сравнишь с живым голосом! Мой отец тоже любил его пение, особенно арию Демона «Не плачь,  дитя…» Галя с ее развитым художественным вкусом любила настоящую музыку, в том числе высоко ценила пение Лисициана. У ее родителей были какие-то родственные, хотя и отдаленные, связи с Лисицианами и с семьей известной, тоже блестящей певицы, Гоар Гаспарян, хотя сами они никаких кавказских кровей в своих жилах не имели. Наверное, мы с Галей представляли из себя заметную пару – оба яркие блондины, оба спокойного темперамента. Ее мать, Евгения Григорьевна, так и звала нас – «пара гнедых». Может, в этой полной схожести и таилась будущая беда – ведь, говорят, обычно сходятся, наоборот,  противоположности.

       Гале тоже очень понравился концерт, мы шли пешком домой по улице Горького, обсуждая услышанное и вообще проблемы музыки. Я рассказал ей про нашу институтскую хоровую эпопею. Мой красочный рассказ захватил ее, она даже, как говорится, с новым интересом взглянула на меня. Я предложил ей еще побродить по вечерней Москве, но увы, погода была морозная, пронизывал ледяной ветер, поэтому мы добежали почти бегом до Библиотеки им. Ленина, где она жила рядом…  

    А я уже был большим знатоком архитектуры. Ведь беседы и споры с Галей и ее сокурсниками по проблемам зодчества подковывали меня. Я купил несколько фундаментальных трудов по этому предмету и проштудировал их с большим тщанием. Бывая у Гали, с интересом прочитывал журнал «Советская архитектура» и многие ее учебники. В эту осень она уезжала на практику, где с соучениками производила обмеры старинных церквей. Потом я разглядывал эти эскизы, выполненные в достаточно тонкой манере. Правильно говорили древние – строить, как мера и красота покажет. Между прочим, много позже, когда я продолжил свои занятия давней историей, на что меня вдохновил в свое время Володя Иванов, я глубоко вник в градостроительное творчество знаменитого русского зодчего по имени Федор Конь, который жил и строил в царствование Ивана Грозного и Бориса Годунова. Это он воздвиг башни и стены московского Белого города (сейчас на их месте проходит Бульварное кольцо). Наиболее знаменита созданная им Смоленская крепость, построенная в 1596-1602 гг., абсолютное достижение фортификационного и градостроительного искусства тех лет. В 1609-1611 гг. она выдержала длительную осаду поляков. Обороной руководил талантливый русский воевода Михаил Шеин. Врагам удалось овладеть Смоленском лишь после того, как почти все его защитники пали в боях и умерли от голода. К тому же их предал дворянин Андрей Дедевшин, показавший панам слабые участки обороны. Последние защитники взорвали себя вместе с врагами в Мономаховом соборе. В 1960-х годах я побывал в Смоленске и восторгался творением Федора Коня, пережившим века и многие битвы. С тех пор я бывал там несколько раз, попрежнему восхищаясь гениальным сооружением..

    Спустя 20 лет судьба свела меня на несколько часов с семейством Лисицианов. Я с двумя своими товарищами возвращался из командировки в Петрозаводске в Москву. И по пути в наш вагон сели артисты и персонал музыкально-вокального коллектива «Мадригал», исполнявшего старинную классику. Ведущими певицами в нем были  сестры Лисициан, дочери Павла Герасимовича, Карина и Рузанна. Это были уже солидные дамы лет под сорок. Пели они изумительно, особенно дуэтом. При посадке вышла какая-то неувязка с местами, даже завязался скандал. Их администратор Яша, этакий пробивной малый, каким и должен быть такой деятель, переругался с проводниками, начальником поезда и пассажирами, занявшими места коллектива. Мы каким-то образом помогли артистам, уступили им свои места, сами перешли в другое купе. При этом разговорились и я соловьем разлился в комплиментах их отцу, комплиментах заслуженных. Завязалось знакомство. В купе собрались обе солистки, неугомонный Яша, еще пара певцов и мы. Появилось шампанское, завязался разговор. Дамы были весьма польщены высокой оценкой их вокала и высочайшей их  отца. А я даже спел пару строк из популярного его номера – «Эпиталамы» Рубинштейна из оперы «Нерон» и из «Демона». Тут уж они и вовсе расчувствовались. Просидели в дружеской компании часов до четырех утра. Карина и Рузанна пригласили нас на новую свою про-грамму. Яша железно обещал лучшие места по контрамаркам. Словом, расстались мы, чуть не друзьями. Увы, мы так и не воспользовались предложенной нам любезностью, хотя потом я постоянно с глубоким наслаждением слушал выступления дуэта талантливых сестер по телевизору.

     А вот что касается «Эпиталамы». Я и Щенин постоянно, когда в последующие годы собирались в застолье наши семейства, пели различные песни – и Вадима Козина, и Окуджавы, и блатные. Но с особым вкусом мы исполняли Рубинштейна. Это был наиболее слаженный дуэт и мы отлично брали все ноты.

                                                                           Пою тебе, бог Гименей.

                                                                           Ты соединяешь невесту с женихом.  

                                                                           Ты  любовь благословляешь…

     Мы пели дуэтом эти строки ровно 50 лет, до 2004 года. Я уже описывал фронтовой путь Щенина, рассказывал о его решительном характере. Игорь родился в Курске, на улице Веселой. Кстати, в одном дворе с ними жило семейство Гольдбергов, которых хорошо знала Виктория Казимировна, мать Игоря. Из этой семьи вышла Виктория, жена Л.И.Брежнева и ее брат, ставший генералом, начальником Главвоенторга Советской Армии. Отец Щенина Георгий Кириллович был известным в этих краях борцом за советскую власть, которую он устанавливал в Старом Осколе и Курске. Умер он в 1928 г. и похоронен среди других революционеров на площади Бородинское поле в центре Курска. Кстати, подлинная о нем память была восстановлена Игорем лишь в 70-х гг. Во время войны памятные доски на могилах были разорены. Некоторые из них восстановили, а некоторые остались в забвении. Игорь ходил по партийным и советским инстанциям, пытаясь доказать, что память его отца достойна увековечения. От него требовали подтверждающие документы. А где их взять? «Ты знаешь, - объяснил ему какой-то партбосс, - мы тут выбили фамилию одного на плите, а потом оказалось, что он бывший деникинец…» К счастью, редактором местной газеты «Курская правда» оказался одноклассник Игоря. В редакционном архиве он нашел номер газеты за 28-й год, где была прописана высокая должность Г.К.Щенина. Газета губкома партии явилась для нынешних обкомовцев достаточным основанием, чтобы установить памятную доску на Бородинском поле.

    Я уже писал, что Игорь Щенин был центром нашей компании, непререкаемым авторитетом. Мы почему-то прозвали его «канифас». Уже в Академии я крепко сдружился с ним и его женой Валей. Также их другом явился и Витя Рыжков. Начиная с весны 1954 г. Щенины стали снимать комнату совсем рядом с Академией, на улице Степана Разина, второй дом от угла. Сейчас его нет, дом снесли при строительстве гостиницы «Россия». Окно их комнаты на первом этаже выходило на эту улочку. Напротив размещался небольшой продовольственный магазинчик, куда мы бегали прямо через окно за колбасой, картошкой, маслом, а иногда и за водкой. Слева от магазина возвышалось здание Главсевморпути. Рядом была церковь св. Никиты, XVII века, бездействующая. Потом ее восстановили и в 86 году режиссер Тамара Павлюченко снимала там заключительные кадры фильма «Графиня Шереметева», поставленного по сценарию моей дочери Светланы. Кое-какие мои строки тоже попали в сценарий. А за магазином за крутой горкой тянулись здания ЦК КПСС  вдоль бульвара Старой площади.

    По окончании Академии Щенину, как и другим фронтовикам, присвоили звание старшего инженер-лейтенанта и он получил назначение в отдел главного инженера корпуса ПВО во Внуково, возглавляемый полковником В.Г.Кореневкиным. Туда же попали и другие наши ребята Юра Алленов, Стас Кругликов, Володя Королев, и другие. Здесь в семье у него родились сын Виктор, в последующем способный инженер-программист и дочь Ольга, закончившая МВТУ. В эти годы со Щениными подружилась и моя жена. Мы практически каждый праздник проводили во Внуково, где у нас образовалась тесная дружеская компания еще с семьями двух других офицеров – Аркадия Рубцова и его жены Лиды и Виктора Васильченко с Мусей. Помимо обычных работ по эксплуатации техники и вооружения системы С-25, Игорю довелось работать в комиссии маршала артиллерии Яковлева Н.Д. по формированию зенитно-ракетных частей ПВО на территории СССР из состава новых подвижных средств системы С-75. В 1958 г. он перешел в недавно созданное 4 ГУ МО, занимавшееся разработками, испытанием, изготовлением и поставками зенитно-ракетного вооружения. Со временем он возглавил отдел вооружения, а затем стал зам. начальником управления вооружения, получил квартиру в Москве. За свою решительность, принципиальность, честность, новаторство, необычайную работоспособность, глубокую эрудицию и человечность Щенин пользовался большим уважением и авторитетом среди подчиненных и начальников, включая такую легендарную личность, как генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза Г.Ф.Байдуков, тот самый, что с Чкаловым и Беляковым впервые пролетел через Северный полюс в Америку. А у нас он был начальником Главка. 

     В управлении вооружения, которым командовал генерал-майор Мишин Александр Варламович, также отличный во всех отношениях начальник, никогда не боявшийся брать на себя ответственность, у Щенина сформировался высококвалифицированный отдел из подполковников-инженеров Радченко Вячеслава, Пожидаева Анатолия, Ложкина Владимира, Игнатова Бориса, Бакурского Виктора и других. Заместителем Игорь взял Королева Владимира Петровича, с которым несколько лет служил вместе во Внуково. Если б он знал, какого Сальери пригрел на своей груди! Королев был также с февральского спецнабора, из МАИ, до тонкостей знал технику, одно время преподавал в Учебном центре в Кубинке, и в первые годы был хорошим товарищем в общении с сослуживцами. Через несколько лет он перешел в ОПО – оргплановый  отдел, занимавшийся планированием заказов и поставок вооружения, напрямую связанный с Госпланом СССР, сначала заместителем, а потом и начальником этого важного самостоятельного отдела. И всё бы ничего, но помимо этой основной работы ОПО занимался кадровыми вопросами в Главке и военных представительствах, где служили несколько тысяч офицеров наших ВП, полигонов и подчиненных частей, а также различными административными функциями, включая такую архиважную, как распределение квартир, ну и праздничных пайков, талонов на промышленные товары (в магазинах в открытой продаже уже мало чего было), оказывал влияние на выделение санаторных путевок, распределял автомобили  и прочие блага. Причастность к таким вопросам социально-служебного дефицита, как кадры и квартиры и испортила Королева. Ведь он вершил теперь судьбами людей, обладал огромной властью. Конечно, формально все представления и аттестации подписывали высокие начальники, ордера на квартиры выделяла жилищная комиссия, но, сами понимаете, насколько всё зависело от подготовки материалов начальником ОПО. И перед ним теперь заискивали многие заслуженные генералы и офи-церы. Он стал заносчив, относился к нижестоящим и зависимым свысока, окружил себя преданными блюдолизами, и, в то же время, умел сгибаться перед начальством. Между прочим, у него отмечался такой стиль работы: он лично докладывал начальникам вопросы, которые имели положительный результат, а докладывать обо всех неудачах и промахах, которые неизбежны были в работе управлений и частей, всегда отправлял своих заместителей и подчиненных, ускользая под разными предлогами – срочный вызов в Госплан или Министерства, командировка и т.п. А несмотря на попытки высоких начальников быть объективными, у них царил принцип османских султанов и персидских шахов – гонца, принесшего хорошую весть, награждали, а за плохую гонцу рубили голову. Вот и создавалось у начальства мнение, что такой-то и такой-то вечно приходят со всякими неудачами, а вот Королев – у него всегда всё хорошо! Молодец, хорошо работает! Кроме того, больших начальников постоянно осаждали просьбами другие высокие коллеги – пристроить в Главк или в приемку какого-нибудь протеже, повысить в должности чьего-то сына или племянника, да и о квартире похлопотать. И Владимир Петрович умело лавировал в этом море, сплошь утыканном рифами. Что ж, как говорится, бог ему судья, людей подобного стиля немало среди чиновников, как военных, так и гражданских. Пусть бы поступал и дальше. Но когда такой человек делает карьеру, ступая «по трупам» не только своих однокашников, но и учителей – это подлость высшей марки.

     Увольнялся на пенсию генерал Мишин. Все так и полагали, что на его место будет назначен Щенин, вполне достойная кандидатура, что со временем он заслуженно получит звание генерал-майора. И тут вмешался Королев. Дело в том, что Игорь в 1972 году перенес тяжелейшую операцию – ему полностью удалили желудок по онкологическим показаниям. Другого давно бы уволили после этого. Но, повторяю, всё начальство высоко ценило его. Да и сам Игорь выкарабкался после такой операции и служил еще семь лет, даже был повышен на должность зам.начальника управления. В 1979 г. ему исполнилось 55 лет, предельный срок для полковника, но на генеральской должности он мог служить и до 60 лет. Тем более, что после операции он ни одного дня не бюллетенил, работал с утра до позднего вечера, безотказно выезжал в любые командировки, а главное, с большим опытом решал сложнейшие вопросы. Но Королев представил дело так, что нельзя же выматывать последние силы у больного ветерана. Пора предоставить ему заслуженный отдых. И новый начальник Главка, пришедший вместо Байдукова, подписал представление на увольнение. Игорь был страшно расстроен таким оборотом и высказал Королеву свои претензии. Щенин сказал ему: «Володька! Да я за последние 8 лет ни  одного дня не бюллетенил!». (К слову, после увольнения Щенин прожил еще 25 лет, в том числе почти 12 лет работая в НИИ Минсвязи).Но тот ужом юлил, дескать, так решили в верхах, а он, мол, стоял за Игоря. На самом же деле Королев расчищал себе высокое место. Не зря офицеры и служашие ОПО говорили нам – вы с ним еще наплачетесь. А он тут же нанес Щенину второй, не менее страшный удар. Игорь, как ветеран, участник войны, имел право на получение хорошей квартиры. Всё было на мази. Но когда он ушел в последний отпуск, Королев и его стерва-секретарша Тележкина Раиса замотали эти документы (причем еще обвинили меня, что я чуть ли не потерял их), срок прошел, комиссия отдала квартиру другому увольняющемуся, наверняка, более выгодному для Королева. И тут подоспел приказ Министра. Проводили Игоря с большой помпой, приезжали с поздравлениями и подарками из Генерального и Главного штабов, из Московского округа ПВО, из промышленности и других наших управлений,  и т.д. Хвалебнейшую речь произнес и Королев. Но квартира так и пролетела, как и генеральское звание. А заместителем начальника управления на его место заступил Королев. Вскоре ушел на пенсию и генерал Мишин и Королев стал уже начальником управления. Через год получил звание генерал-майора. А спустя несколько лет стал и заместителем начальника Главка. Так он построил свою карьеру. Все было возмущены его подлым отношением к Щенину, который, можно сказать, вырастил его. Высказал ему свое мнение и сам Игорь. Но с того, как с гуся вода.

      Начались и у меня с Королевым конфликты. Он постоянно отрывал мой отдел и меня от наших важных основных обязанностей, посылая в ненужные нам командировки.  Я пытался переубедить его во вредности подобной тактики. – «Ты же сам работал в этом отделе, знаешь, как нынешний день год кормит!» Но как же, он рвался в генералы! И, например, отсылал нас проверять начало учебного года по политподготовке в войсках по указанию Политуправления ПВО, к чему мы не имели никакого отношения. Я неоднократно с глазу на глаз высказывал ему свои претензии: - «Володя, ты же сам работал здесь, знаешь, как нам важны эти недели!» - «Ну, Генрих, - отвечал он, - Политуправление требует. Боевая подготовка проводит учения и т.д.». Зачем ему было бороться с вышестоящими?  Однажды и я, уже будучи в подчинении у Королева, как начальник отдела вооружения, на совещании в присутствии своих коллег высказал ему свое мнение, что его не интересует реальная польза от наших дел, а важно лишь только показать начальникам высокий, но пусть даже дутый результат и даже в ущерб нашей работе. Был скандал. За такое вольнодумство Королев отправил меня в самое горячее зимнее наше время в командировку в Забайкалье. Я сказал, что этот приказ выполню, слетаю туда, но подам рапорт об увольнении, ибо больше служить у такого начальника не хочу! По приезде я  подал этот рапорт, прошел медкомиссию в госпитале  и уволился в 52 года, хотя мог служить еще несколько лет и мне, по принятым канонам, светила должность заместителя начальника управления..   

     Встречаясь с Игорем на всяких ветеранских сборищах, Королев публично демонстрировал ему почтительную дружбу и уважение, хотя все видели, чего это стоит на самом деле. Служил Королев до 1989 г. Потом еще 14 лет работал на ММЗ «Авангард». Жив он и сейчас. А вот Игорь скончался 1 февраля 2004 г. от рака легких (он всю жизнь был страшный курильщик), не дожив нескольких месяцев до 80 лет. Последние недели я часто приезжал к нему домой, помогая Игорю и больной Вале по чисто домашним делам. На его похороны явилась масса товарищей, любивших его всю жизнь. Я принял самое деятельное участие в этом скорбном мероприятии, отдавая последний долг моему другу и настоящему учителю. А вот Королева я приглашать не стал. И вдова Игоря Валя тоже. И когда кто-то вспомнил, почему нет Королева, я ответил, что ему не место у могилы преданного им человека. Сам же Королев явиться не посмел.

     К слову, на поминках один из дальних родичей, вспоминал, как Игорь любил петь различные песни, и современные, и украинские, и блатные. И сказал, что помнит, как он, мол, красочно пел «Эпиталамы» Рубинштейна дуэтом с одним малым. И ему показали на меня – вот он, этот малый… Увы, более нашего дуэта нет…

    Спустя два с половиной года, 30 октября 2006 г. скончалась и Валя….

     Заканчивая эту историю, отмечу еще несколько фактов. Из всех 150 офицеров февральского и 70 августовского наборов, попавших в систему Войск ПВО страны, лишь двое получили генеральское звание – Королев и Шабанов. Шабанов Виктор Григорьевич, студент МАИ, служил в зенитно-ракетном полку, потом в управлении главного инженера армии ПВО, в 4 ГУ МО. В 1973 г. попал в ГТУ ГКЭС, ведавшее поставками вооружения и его эксплуатацией в социалистических и дружественных государствах. Находился в длительных командировках в странах Варшавского Договора, Ближнего Востока, во Вьетнаме и Индии. Уволился в 1989 г. с должности начальника управления в звании генерал-майора-инженера, имел много иностранных наград.  Был толковый специалист, энергичный работник, отличный товарищ, не кичившийся своими заслугами, всегда проявлявший дружеские чувства к своим однокашникам.  Скончался 5 мая 2003 г. от тяжелой сердечной недостаточности.

    Вообще, нашему февральскому набору повезло меньше, чем последующему августовскому (пусть товарищи не обижаются). Мы попали в войска, когда они только начали создаваться – Ракетные и ПВО. Соответственно, нас ставили на низовые должности начальников технических групп, максимум инженеров в корпусных отделах, хотя категории и были для нас, лейтенантов, подполковничьи и майорские. Но с годами категории всё снижались и стали капитанскими. Продвигать нас по командной линии не собирались, мы ведь были инженеры, а не командиры. Тем более, что тут шли впереди нас тоже молодые, всего на пять лет старше, заслуженные фронтовики. А высоких должностей для инженеров было мало. Достаточно сказать, что на всю подмосковную армию ПВО системы С-25 был по должности лишь один генерал – главный инженер армии. А командных и штабных, включая армию, корпуса и базы, насчитывалось десятка два генеральских должностей. Отсюда и возможности для роста. В поисках продвижения многие переходили в военные представительства, в 4 ГУ МО. Вообще-то, более половины из нас стали все же полковниками, некоторые кандидатами наук. Но, в целом, особо высокой карьеры достигли немногие, хотя потенциал у нас и был. Так что наш набор государство и командование использовало не в ту полную силу, которую мы имели. В этом отношении ребятам-августовцам повезло больше. Их больше привлекли к научной деятельности на полигонах и в НИИ. Соответственно, среди них появились и доктора наук, и лауреаты, и генералы.  Хотя, конечно, у разных людей судьба сложилась по-разному.  

        Во время учебы в Академии я высказал некую гипотезу, которую придумал самостоятельно, безо всякого воздействия извне, ибо в те времена подобные темы не публиковались и не обсуждались. Анализируя взаимоотношения людей, я задался вопросом, почему одни люди могут воздействовать на других. Воздействовать не через чувство долга, не через верность идеологической идее, не  страхом или служебной зависимостью, не посулом материальной прибыли, не своими логическими доводами, не авторитетом возраста или положения, а просто неким волевым импульсом. Причем до этого человек или даже человеческая масса решала действовать иначе, а тут поддалась воле этого лидера. Скажем, в гражданскую войну начинал бузить какой-нибудь полк, артачился, митинговал, отказывался выполнять приказы. Прибывал  некий лидер, вскакивал на ящик, бросал в толпу несколько пламенных фраз, которые, конечно же, не успевали переубедить сопротивляющихся. Но они шли теперь за ним, подчиняясь его воле. На обоснование всего этого меня натолкнул эпизод из пьесы Тренева «Любовь Яровая», когда комиссар Кошкин требует от своего коллеги комиссара Грозного отдать оружие и тот отдает, хотя знает, что через минуту Кошкин расстреляет его за грабеж золота у арестованных буржуев. Почему? Какая сила преодолела даже осознание неминуемой смерти?

    Все эти размышления привели меня к выводу, что каждый человек помимо того, что может воздействовать движениями или голосом на других, является еще и генератором некоего излучения, которое я назвал «поле мышления». Физическая природа этого поля нам пока неизвестна, но бесспорно, что она на порядок выше, скажем, электромагнитного излучения. Соответственно, одни люди обладают слабым полем, другие сильным, причем этот уровень может меняться в зависимости от многих обстоятельств, включая и житейские ситуации, и воспитание, образование, мировоззрение, состояние здоровья, дисциплину и прочее. У лидеров мощность поля велика. Есть поля мышления, совпадающие у разных индивидуумов. Это позволяет наладить близкие контакты. Так возникают дружба, товарищество, любовь. Очевидно, близки поля у родственников. И наоборот, у антипатично относящихся друг к другу людей поля мышления антагонистичны.

     Многие мои товарищи по Академии, с которыми я делился этой гипотезой, или просто отмахивались от нее, или смеялись и называли «очередной парашей», вроде «всемирной канализации». Лишь некоторые относились к ней серьезно. Я заявил тогда публично, что пройдет 10-20-30 лет и человечество раскроет секрет этого феномена и его физическую природу. Так пусть все запомнят, а потом подтвердят, что первым о теории «поля мышления» высказался я. В настоящее время все и вовсю рассуждают о всяких энергетических влияниях   людей друг на друга и природы на людей, даже из Космоса, в том числе и о передаче мыслей на расстояние. Экстрасенсы прочно обосновались чуть не в каждом доме с помощью телеэкранов и «заряженных» газет, многие платят им немалые деньги за «лечение» любых болезней и устройство личной жизни. И никого это не удивляет. Более того, придумали, что каждого человека окружает его защитное энергетическое поле. А вот никто  не вспоминает, что  в нашем кругу впервые эту мысль высказал я. Я не спорю, что подобная теория существовала и задолго до меня. Но многие ли в 50-е годы в нашей стране имели хоть каплю информации о ней? А я додумался самостоятельно.

    Приближался новый, 1954-й год. Жора Сыров и Володя Рыбакин, которого мы звали Рыба Кин, познакомились с девчатами, работницами московской ткацкой фабрики. Решено было совместно встретить новый год. Нас набралось человек восемь –  Рыжков, Лисовский, Бореев, я и еще кто-то. Столько же собралось и девчат. Мы взяли на себя покупку вина, тортов и дорогих деликатесов, девушки – приготовление салатов, винегрета, закусок, пирогов и обещали нарядить елку. Собирались мы в комнате общежития на Воронцовской улице, у Таганки, напротив Воронцовских бань. Поскольку мы не знали в лицо друг друга и не знали, куда идти, договорились, что девчата будут встречать нас в этом районе, часов в восемь вечера перед новым годом. Чтобы узнать своих, я предложил пароль: - «Девушки, вы не в баню торопитесь?» Отзыв – «С легким паром». Для начала произошел казус. Лисовский обратился с таким вопросом к каким-то девицам, а те послали его подальше. Но потом состоялась и запланированная встреча. Праздновали мы до утра под сенью наряженной хозяйками елки. Помимо застолья танцевали под патефон. Все остались довольны встречей. Потом кто-то из нашей группы еще поддерживал отношения с этими ткачихами. Я же больше в этой компании не бывал.

    После нового года у нас пошли экзамены. Пришлось опять сидеть и зубрить с утра до позднего вечера, вырываясь в город лишь после экзаменов. Я раза два заглядывал к Гале, но она тоже была загружена экзаменами и ей было не до встреч. Сдавал я экзамены на «отлично». Поэтому когда я спросил у начальника курса разрешения уйти на ночь справлять Старый новый год 13 января, он поколебался, но разрешил.

    А меня пригласили на это торжество Жанна Фомина и Валерий Осипов. Были ребята и девчата из журналистской группы МГУ. Время прошло в шумном и веселом застолье, танцах, играх и разговорах на различные темы. Под утро, когда мы отдыхали от всего этого, приехал со своим приятелем Монаховым Мэлор Стуруа, знаменитый журналист Дело в том, что в нашей компании гулял его младший брат Гиви. Покурив с нами и посидев за рюмкой коньяку и чашкой кофе часа два, они укатили на следующее празднество, хотя Монахов был изрядно пьян. Мэлор же держал себя, как истинный джентльмен. Он и выглядел очень элегантно и подтянуто, обладая худощавой спортивной фигурой.

     На следующий день я сдал экзамен на 5, чем окончательно успокоил полковника Семенова. В основном ребята сдавали на 4 и 5, хотя были и «тройки». А Миша Клименко и вовсе получил «двойку», хотя мы ему подсунули шпаргалку. Но он не мог разобраться и в ней. «Двойку» свою он, конечно, пересдал, не отчислять же лейтенанта с шестого курса.       

    В один из суровых морозных дней нас отправили на похороны Матвея Федоровича Шкирятова. Он был Председателем Комиссии партийного контроля, то есть, по смыслу должен был следить за соблюдением ленинских уставных норм внутрипартийной жизни. Но КПК давно стала органом, карающим неугодных Сталину и Политбюро коммунистов. Большую известность снискал себе на этом поприще, например, Лев Мехлис. Достойным продолжателем был и Шкирятов. Но тогда мы и слухом не слыхивали о репрессивной практике того и другого. Для нас Шкирятов был одним из партийных вождей, хотя и не первого ранга.   

    Прах умершего хоронили, разумеется, в Кремлевской стене. Нас разместили на Красной площади на гостевой трибуне, непосредственно примыкавшей к Мавзолею. Там мы простояли весь митинг, топая мерзнувшими ногами в хромовых сапожках. Трибуны были полны, на площади рядами стояли «представители трудящихся» - многотысячные ряды москвичей, которых, однако, ближе 50 метров к Мавзолею не допускали. Да и то первые три ряда состояли из почти одинаково одетых молодых энергичных людей, явно из органов безопасности, не считая милиции и солдат. А за Мавзолеем, в большом углублении, так что их не было видно ни с площади, ни с трибун, стояли автоматчики, очевидно, рота охраны правительства.

    На Мавзолей поднялись, пройдя в 20 метрах от нас, Хрущев, Маленков, Молотов, Булганин, Каганович, Микоян, Ворошилов и другие высшие деятели государства и партии. Все члены Политбюро – одинаково круглолицые, с упитанными животами, все в пышных меховых шапках, лишь Никита Сергеевич был в каракулевой папахе. Под траурную музыку привезли на лафете урну с прахом покойного. На митинге выступили все, кому положено: один босс от партии, один токарь от пролетариев, комсомолец от молодежи, женщина, генерал от военных – всеобщая и единодушная скорбь народа. Потом весь высший синклит спустился с трибуны и отнес урну к Кремлевской стене, где она и была замурована под звуки артиллерийского салюта. Сыграли гимн. Торжественным маршем проследовал воинский караул. Церемония окончилась.  

     Вообще-то я еще до войны не раз бывал на трибунах Красной площади. Отец, как сотрудник Наркомата гос-безопасности получал туда пропуск на каждый праздник – Первое Мая и  Великой Октябрьской социалистичес-кой революции 7 ноября, и брал меня с собой. Конечно, наибольшее впечатление на меня производил военный парад – академии, пехота, кавалерия, пушки, танки и в небе - самолеты. А как-то мы были всей семьей летом на параде физкультурников. Красочное зрелище длилось несколько часов.

     В последующие после Академии годы мне довелось немало принимать участия в похоронах видных военачальников. Ведь от каждого управления Министерства обороны выделялись группы офицеров для участия в церемониях траурного прощания. Обычно всё это происходило в Центральном Доме Советской Армии. Так, например, мы ходили прощаться с Главкомом Ракетных войск Маршалом Советского Союза Крыловым Н.И. (скончался 9 февраля 1972 года в возрасте 69 лет), бессменным начальником штаба и героем обороны Одессы, Севастополя, Сталинграда, сражений в Восточной Пруссии и в Манчжурии. Запомнился следующий эпизод. Была суровая зима, но вокруг здания ЦДСА стояли многотысячные толпы военных и гражданских. Направлены делегации многочисленных московских заводов и учреждений, присланы представители других республик и областей. Оцепление из милиции и войск соблюдало строгий порядок пропуска людей в здание. В очереди пришлось бы стоять несколько часов. Но нас, министерских, пропускали без особого ожидания. И вдруг к барьеру, где продвигалась к подъезду наша депутация, подошел пожилой мужчина, худой, невзрачный. На его дешевом пальто сияла медаль «За оборону Сталинграда». Он обратился к нам, сообщая, что воевал на Волге, стоял насмерть в окопе в 50 метрах от КП армии Чуйкова и не раз видал полковника Крылова. Солдаты любили его. И вот теперь он приехал издалека проститься с любимым военачальником. Но разве он дождется в такой длинной очереди? Мы приняли его в свой строй и он прошел через 15 минут с нами через траурный зал, поклонился своему храброму командиру. А потом со слезами на глазах благодарил нас за проявленное к нему участие.  

    И также  мне запомнились похороны еще одного маршала, на сей раз артиллерии, Яковлева Н.Д., нашего шефа. Проходили они в то же время, в 1972 г., только было погодой потеплее. От нашего Главка выделили полсотни офицеров. Мне и подполковнику Волкову Валентину поручили нести венок. Процессия приехала на Ново-Девичье кладбище. Прошла направо в угол к могиле. Состоялся митинг, народищу было полно – и военных, и промышленников. Мы с Валей сначала встали недалеко от могилы, но потом прибывающие тузы всё теснили и теснили нас, пришлось обходить существующие памятники, перелезать через могилы и вдруг я обратил внимание товарища, на какую могилу мы чуть не залезли своими башмаками. Простой земляной холм-насыпь, обложенный дерном. Посредине стоит обычная трехлитровая банка из-под огурцов, с увядшими цветами. И стандартная кладбищенская таблица – Хрущев Никита Сергеевич 1894 – 1971 (и еще даты и месяцы), Под ней под пленкой покоробленная фотография нашего вождя с Золотой Звездой Героя Советского Союза и тремя Золотыми Звездами Героя Социалистического Труда. – « Валь, ты чувствуешь, где мы стоим?» - «Вот так, Генрих, был человек, все ему жопу лизали, - со своей обычной откровенностью отвечал Волков, - а сейчас чуть не срут на его могилу!» Что я мог сказать? Разве что вспомнить ходившие тогда по рукам стишки:                               

                                                   Удивили всю Европу, показали простоту,

                                                   Восемь лет лизали жопу, оказалось, что не ту.    

 Sic transit gloria mundi ! До сих пор фигура Хрущева неоднозначна во всех проявлениях нашей истории. А зря! Ведь за одно только развенчание культа Сталина, а точнее, раскрытие  кровавых дел великого вождя, ему надо золотой памятник ставить.

     Еще, придя работать  в Главк, я был в июне 1971 г.на церемонии прощания с тремя космонавтами – Волковым, Пацаевым и Добровольским. Из-за неисправности аппаратуры спускаемого аппарата космического корабля Союз-11 они задохнулись, не долетев нескольких минут до Земли. Крайне трагическая история, произведшая на всех весьма тягостное впечатление…

    В последних числах декабря 1994 года в зале ЦДСА мы прощались со своим любимым начальником – генерал-полковником авиации, Героем Советского Союза Байдуковым Георгием Филипповичем, ушедшим из жизни в возрасте 87 лет.

      На Красной площади второй раз я оказался зимой  1976 года. Хоронили Маршала Якубовского И.И. А последний раз я был тут в 1985 г.,   уже будучи в отставке. Хоронили Генерального Секретаря ЦК КПСС Черненко К.У., которого поставили на высший пост уже смертельно больным. Впрочем, пример этому подал в предыдущем году тяжело больной Андропов Ю.В.  Опять была зима, был холод. Я стоял, одетый в гражданскую одежду, на трибуне близ Мавзолея. Сюда меня отрядила парторганизация пенсионеров, отдав пропуск, присланный из райкома. Сама церемония не отличалась от той, что свершили с покойным Шкирятовым, разве что помпа была обширнее. А рядом со мной оказались пятеро полковников и один генерал. Из их разговоров я понял, что они из Артиллерийской Академии. Я не вытерпел и представился им, как полковник-отставник, выпущенный из Академии в 1954 г. По нескольким приведенным фактам и фамилиям они поняли, что я не какой-то самозванец, и с уважением отозвались о 6-м факультете (ракетном), который тогда был образован под руководством генерал-лейтенанта Нестеренко . А учебу свою мы начали еще при начальнике Акалемии генерал-полковнике Полуэктове Г.В. Свет этого уважения простерся и на меня. Им-то было лет по 40, а у меня уже были седые виски. На прощанье я просил передать привет родной Академии и они с почтением пожали мою руку. Приятная встреча, хотя и произошла на похоронах.  

    После сдачи зимней сессии 1954 г. и коротких каникул мы, спецнаборовцы,  отправились на заводскую практику в Днепропетровск. Здесь, на окраине города, на основе вывезенного немецкого оборудования было создано ракетное производство по серийному изготовлению Р-1. Называлось оно для маскировки «Тракторный завод». Каждое утро на открытых железнодорожных платформах из ворот завода вывозили десятка два легких колесных тракторов, гоняли платформы туда-сюда по путям, а ночью завозили обратно, с тем, чтобы на следующее утро повторить маскарад. Не знаю, кого могла убедить подобная легенда, если на заводе работало несколько тысяч человек, да еще столько же трудилось на заводе, выпускавшем ЖРД и носившем название «Шинный завод».   

    Конечно, в тот год мы ничего не знали о тех, кто возглавлял весь этот комплекс, позднее ставший знаменитым «Южмашем». А первыми руководителями его были М.К.Янгель и В.П.Глушко. Здесь было освоено производство первых советских ракет Королева на жидком кислороде и спирте. А затем Янгель создал целое семейство ракет на азотной кислоте и углеводородах. Острословы называли их «тракторы вертикального взлета». Позднее Днепропетровский комплекс Янгеля подключают к выпуску искусственных спутников Земли, ракет-носителей «Космос» и «Интеркосмос», спускаемой на Луну кабины. Здесь же Глушко создал и промышленно изготовил первые мощные, а главное, надежные советские ЖРД, основу ракет. В следующее десятилетия обоих создателей осыпали наградами, они стали дважды Героями Социалистического труда, академиками, лауреатами Ленинской и Государственных премий, членами ЦК КПСС, депутатами Верховного Совета, их именами назвали улицы некоторых городов. А мы тогда даже и не слышали этих фамилий, хотя каждый день в цехах завода буквально руками трогали их детища – ракеты и ЖРД. «А с хорошим двигателем и забор можно запустить в космос», говорил, как позже выяснилось, В.Глушко.

    Другие два отделения нашего курса – харьковчан и киевлян – поселили в заводском поселке, примыкавшем к городу. А наше разместили в одиноком трехэтажном доме, стоявшем на пустыре, неподалеку от заводской проходной. Зато до кольца городского трамвая надо было топать с километр через этот пустырь. Правда, и тут было преимущество, ибо начальник курса Семенов остановился на жилье с ребятами в городе, а к нам он выбирался не чаще двух раз в неделю. Таким образом, над нами было меньше контроля. А на завод нам ходить было рядом.

    Поместили нас на третьем этаже в комнатах человек по пять, но почему-то в женском общежитии. Здесь в других комнатах проживали по-двое, по одной, человек десять женщин, работниц завода. Были всё это безмужние бабы лет по 30. Некоторые наши ребята завели с ним шуры-муры. А Саня Войтович вообще переехал в комнату к одной из них, Маше, и вел семейный образ жизни. Маша потчевала его  оладьями, жарила картошку и котлеты, обихаживала его. А Саня вольно посиживал вечерами в кресле и, пощелкивая подтяжками по круглому своему животику, мурлыкал: - «Хорошо тому живется, кто с молочницей живет».

    Жила тут еще пара семей, даже с детьми, и отдельные командированные. Но больше половины комнат стояли пустыми.

    А вот у Елькина, также переехавшего в комнату одной из баб, получился гранд-конфуз. Однажды вечером к той приехал хахаль и она выставила Славу. Пьяный Слава учинил сцену ревности, за что схлопотал по морде от хахаля. Он долго орал и матерился, бегая в одних трусах по коридору, пока Щенин не приказал утихомирить буяна.

    - Игорь Георгиевич, он меня ударил! Я ему харю набью!- возмущался несчастный гусар.

   - А ты что ж хотел? – усмехался Щенин. – Залез не в свой огород, вот и получил. Ступай спать, нето накажу!

    Нужно сказать, что для большинства из нас подобное сосуществование с женским полом доставляло больше неудобств, нежели удовольствия. Умывальная у нас была общая. И туалет тоже – три кабинки с перегородками метра в полтора высотой и не доходящие до полу. Из-за этого возникали пикантные ситуации.

    Поскольку большинство из нас по бабам не ходило, то, в основном, вечерами мы пили чай или чего покрепче, или же резались в преферанс. Выход из коридора на лестницу запирался на замок и начальник курса не мог нагрянуть внезапно. А когда раздавался звонок, из всех комнат высовывались головы и в случае опасности немедленно прятались бутылки и карты. А на столах появлялись чайники и конспекты по марксизму-ленинизму с томами «КПСС в резолюциях и решениях», которые мы продолжали конспектировать по длиннющему перечню.

    Впрочем, Семенов вечером у нас бывал всего дважды. Он опасался ходить в темноте через заметенный снегом пустырь от трамвая и оба раза брал с собой для охраны двоих харьковчан поздоровше, скажем, Гену Левчука или Сашу Ляшенко. Почти каждый день он бывал на заводе и потом иногда, на часок, заглядывал к нам в общежитие. Поскольку у него была армейская манера шарить у нас в тумбочках и под кроватями, требуя там наведения порядка, то мы убирали пустые бутылки из своих комнат. А куда их девать? В одной из комнат жили двое старичков-монтажников, бывших в командировке на заводе. У нас с ними сложились дружеские отношения. Вот мы и ставили бутылки к ним под кровати. Недели за три их накопилось сотни две. Семенов как-то зашел к заводчанам и увидел эту коллекцию. – «А это что такое?» - изумился он. Один из старичков самым невинным тоном заявил ему: - « А это мы, товарищ полковник, с Иваном Федоровичем балуемся тут иногда по вечерам». Семенов почувствовал явную ложь, но что он мог сказать? Единственно, в беседе с нами он еще раз подчеркнул, чтобы мы строго соблюдали воинскую дисциплину.

    А с этими монтажниками я встретился еще раз через год. Я служил в части и поехал в другую. По дороге на станции электрички я встретил обоих знакомцев, они тоже путешествовали по воинским частям. Мы взаимно обрадовались встрече. У них были огромные сумки, наполненные белыми грибами. Дело в том, что в начале 50-х годов в Подмосковье, где строились наши объекты, были обширные закрытые зоны, куда посторонние не допускались. Вот там-то и водились в неописуемом изобилии грибы. Заводчане выделили мне из своих богатств громадный куль лесных даров. Я привез их к себе, отдал жене Волошина, Люся нажарила их, и вечером мы в нашей компании воздали должное щедрому подарку наших знакомцев.

     Вообще после Академии на ту базу зенитных ракет попало 18 выпускников нашего спецнабора. Это всё оказались либо уже женатые ребята, либо москвичи, уезжавшие вечерами домой. А бездомных холостяков оказалось двое – я и Сева Струк, харьковчанин, получивший назначение в отдел ремонта ракет. Со временем в городке отстроили жилые дома. Женатым дали комнаты в общих квартирах, холостых же разместили в общежитии – техников по 5-6 человек в комнате, а нам, инженерам, дали одну комнату на двоих в семейной квартире. Постепенно мы прикупили мебель, ковры, абажур, зеркало, посуду, электроплитку  и утюг, занавески, книги, музыкальные пластинки, даже пару картин-литографий, в том числе «Неизвестную» Крамского. Словом, обосновались прочно. Нашу комнату ставили в пример техникам, у которых были железные койки, солдатские тумбочки и табуретки,  битком набитые окурками консервные банки и грязные умывальные. У нас образовался «клуб», куда по вечерам собирались семейные офицеры поиграть в преферанс, ибо дома им запрещали жены. Командование гоняло нас за это. Но потом к нам приходила играть раза три жена аж самого замполита полковника Смирнова – солидная дама, с седоватой прической. И репресси